Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 22)

Юсуповы. Губ Сперанского коснулась едва заметная полуулыбка. Связь Саламандры с этим родом была ему на руку. Негласная поддержка Юсуповых ясно даст понять столичному обществу: за этого человека спросят по всей строгости светских законов. Перспектива нажить столь могущественных врагов мгновенно отобьет у пустоголовых хлыщей желание рассылать вызовы ради забавы. Полностью искоренить дуэльную традицию невозможно, зато можно непомерно взвинтить цену первой попытки. А в Петербурге высокая цена часто с успехом заменяет нравственность.

Склонившись над чистым листом бумаги, он мысленно подвел итог.

Изобретать повод для баронства не придется — возможность уже ждет своего часа в императорском кабинете. Требовалось только дать бумаге ход, обставив возвышение как абсолютно естественное, государственно необходимое признание выдающихся заслуг. Вместо щедрого каприза вдовствующей императрицы общество должно увидеть сугубо прагматичный шаг: закрепление статуса человека, приносящего казне колоссальную пользу.

Следом необходимо оформить чин. Присвоение строевого звания вызвало бы ядовитые насмешки, поэтому продвижение должно опираться исключительно на талант. Здесь идеально подходила протекция Барклая. Военный министр уже оценил масштаб мышления Григория, умеющего видеть картину целиком. Такие самородки приносят армии невероятную пользу благодаря блестящим техническим решениям. Официальное ходатайство Барклая, продиктованное армейской необходимостью, значительно облегчит государю принятие окончательного решения.

Комбинация выстроилась.

План изобиловал рисками. Вначале — деликатная подготовка почвы через Барклая. Потом — изящное возвращение к прошению Марии Федоровны, поданное под видом своевременной государственной нужды. Все это должно пройти плавно, без малейшего нажима, способного вызвать у мнительного Александра упрямство.

Министр придвинул к себе свежий лист бумаги и перехватил кулибинскую самописку. Он мысленно хмыкнул. Даже в этой ручке видится след Саламандры. Вездесущий ювелир.

Теперь его рука двигалась без малейших колебаний.

Глава 11

Пожар остался позади — насколько применимо это слово к остову дома, еще дымящемуся за спиной. У спасенных тряслись руки, выдавая пережитый животный ужас перед перспективой сгореть заживо. Огонь сам по себе — стихия вполне логичная: жар, удушье, бестолковая беготня с ведрами, треск выбиваемых дверей. Настоящая мерзость накрывает позже. Стоя на мостовой, провоняв гарью и хватая ртом воздух, судорожно пытаешься свести воедино разрозненные факты: кто выжил, кто обгорел, кто из зевак уже помчался разносить сплетни. Приехали и пожарные со стражами порядка.

Укрывшись в чудом поданной карете, Элен закутавшись в темный плащ, сверлила взглядом одну точку. Копоть на виске, смазанная сажа на щеке и прилипшие ко лбу пряди стерли привычный образ блестящей хозяйки салона. Парадоксально, но эта неприглядность обнажала в ней живого человека.

Прошку я уже отправил домой в сопровождении Давыдова и Толстого. Со мной остался хмурый Ваня. Он был среди слуг, в карете, когда все это началось, поэтому нервничал, что не смог за мной уследить. Но тут уж ничего не поделаешь, со мной был Толстой.

Поудобнее перехватив трость я подошел к дверце.

— Надо уезжать, — глухо произнес я. — В мое поместье. У меня тихо, лишних глаз нет.

Подняв голову, она посмотрела на меня.

— Нет.

— Это самый лучший вариант.

— Исключительно для тебя.

Фраза прозвучала беззлобно. Возражение застряло в горле. Я все время забываю про эту сословность. Для молодой дворянки с сомнительной репутацией ночевка в холостяцком поместье губительна, светская молва сожрет ее.

Элен с нажимом потерла лицо, словно стирая из памяти минувшие часы.

— К отцу, — уронила она после паузы. — Придется ехать туда.

Выбор из двух зол?

— Как скажешь, — недовольно проворчал я. — Едем к отцу.

Она прикрыла глаза, полностью передав мне управление процессом.

Забравшись внутрь, я опустился на противоположное сиденье, пока Иван карабкался на козлы. Вожжи схватил слуга Элен, который был свидетелем моего «перформанса» у двери. Экипаж дернулся. Колеса закрутили по мостовой. За стеклом поплыли фасады и тусклые фонари.

Тесное нутро кареты быстро нагрелось, пропитавшись въедливой гарью. Мечта о тазе с холодной водой и минуте покоя была недостижимой роскошью.

Элен хранила молчание. Смотря в окно, спутница крепко сцепила руки на коленях. Ее тонкие пальцы казались беззащитными.

Раньше мне не доводилось видеть ее в столь разобранном состоянии. В собственных интерьерах она привыкла существовать напоказ. Оголенная искренность обескураживала, заставляя меня чувствовать себя крайне неуютно.

— Тебе плохо? — нарушил я тишину.

Повернув голову, она ответила деловитым тоном:

— Надышалась дымом. Раскалывается голова, саднит горло. Заживет.

Так рапортуют врачу.

— Жалеешь о доме?

Вымученная усмешка стянула бледные губы.

— Исключительный талант — задавать прямые вопросы в столь подходящее время.

— Страдаю таким, да, — хмыкнул я.

— Разумеется, жалею. Надо быть сумасшедшей для иного отношения.

После небольшой паузы ее голос зазвучал жестко:

— Только проблема в другом.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Дом — это дерево, шелк, венецианские зеркала да фамильное серебро. Все это подлежит восстановлению. Суть кроется в самом факте: кто-то решил, что имеет право прийти ко мне с огнем. Я слышала что сказал граф…

Отворотившись к окну, спутница продолжила:

— Завтра начнется паломничество сочувствующих. Послезавтра повалят с расспросами. К концу недели весь свет будет со смаком пережевывать подробности, причем расстараются в первую очередь те, кто мирно спал в своих постелях на другом конце города.

— К концу недели? — хмыкнул я, машинально поглаживая большим пальцем спину саламандры. — Ты сильно недооцениваешь проворность петербургских сплетников. К завтрашнему вечеру история обрастет тремя версиями, к утру — пятью.

Ее лицо впервые озарилось искренней, хотя и слабой улыбкой.

— Благодарю. Ты умеешь поддержать.

Я пожал плечами.

— Прости. Зато честно.

— Потому и благодарю.

Вновь установившаяся тишина оказалась комфортной. Каждый переваривал собственные мысли. Наблюдая за Элен, я мысленно отдавал должное ее выдержке. При всей своей склонности дергать за ниточки чужих эмоций, эта женщина держала удар поразительно стойко.

Городской пейзаж постепенно светлел. Выползали ранние извозчики, загромыхали первые подводы, со скрипом отворялись тяжелые ворота.

Привычный образ Элен — полутьма, мерцание свечей, тонкий аромат духов — неразрывно связывался с ее салоном. Изгнанная из своей стихии, она возвращалась в родительское гнездо под давлением дворянских правил.

Как только карета свернула на нужную улицу, атмосфера переменилась. Особняк графа подавлял монументальностью и строгостью. В таких дворянских гнездах обитают по инерции, подчиняясь нерушимому укладу.

Окинув взглядом отчий дом, Элен тяжело выдохнула, словно получив короткую передышку перед новым витком светской осады.

Выбравшись наружу, я подал руку. Спутница оперлась на нее.

За дверями мелькнул огонек свечи — прислуга уже гремела засовами.

— Составишь мне компанию? — спросила она, не отрывая взгляда от медной ручки на створке.

Интонация начисто исключала возможность отказа.

— Разумеется, — отозвался я.

Дверь отворил престарелый лакей. Даже пушечный выстрел вряд ли заставил бы этого человека согнуть спину. Признать Элен ему удалось не сразу — короткая заминка, шаг в сторону и поклон:

— Сударыня…

Идеальная выучка. Болтливость прислуги в подобные ночи исключается.

Зайдя внутрь, я окинул взглядом прихожую: темное дерево панелей и тусклая бронза. Никакого намека на нищету или запустение. Местные вещи служили десятилетиями, презирая быстротечную моду.

На этом патриархальном фоне резко выделялись следы явно недавнего вмешательства. Светлое пятно свежей штукатурки, врезанный у плинтуса кусок нового паркета, блестящая медная труба у самого основания стены. Сработала профессиональная привычка мастера подмечать малейшие изъяны. Видимо, пережив историю с болезнью Николя, граф пустил под нож старинные интерьеры и вложил изрядный капитал в ликвидацию сырости. Порой неровный мазок алебастра говорит о хозяине больше пыльного генеалогического древа. Ради спасения наследника он без раздумий разворотил половину родового гнезда.

А вот и он. Одет с иголочки. Не спал?