Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 21)

Картина укладывалась в реалии медлительного Петербурга. Ночной пожар сначала собирал зевак, а службы подтягивались следом, действуя сумбурно, зато с привычной к огню сноровкой.

— Кто находился внутри из тех, кто для меня важен?

Лишенный всяких интонаций вопрос прозвучал угрожающе.

— Граф Толстой, — немедленно отозвался докладчик. — И Саламандра.

Сперанский еще сильнее нахмурился. Цепкий, не брезгующий грязными тропинками Толстой приносил огромную пользу. Задеть графа можно, но добраться до него всерьез мешала глубокая укорененность в высшем свете, способном защищать своих с помощью полувзглядов. Элен оставалась тонким, опасным инструментом — ударить по ней мог лишь тот, кто точно знал цену ее тайн.

Григорий… Вот где крылась самая уязвимая деталь.

Сперанский давно замечал, что Саламандра перерос амплуа диковинного мастера. Он слишком часто терся возле потенциально крупных дел, слишком глубоко вникал в суть вещей и слишком легко проникал в кабинеты, закрытые для людей его сословия. Сочетание невероятной пользы и полной беззащитности делало его идеальной мишенью. Лишенный родовой брони, высоких чинов и прочного юридического статуса, Григорий до сих пор избегал беды лишь чудом. И это «чудо» звалось командой его людей во главе с графом Толстым. Раньше управлять талантливым самородком без официального положения было удобно — направлять, осаживать, защищать без лишнего шума.

В любой другой день эта удобная мысль еще имела бы право на существование, но не сегодня.

Повертев в пальцах кулибинскую ручку, Сперанский положил его обратно на стол. Отсутствие малейшей дрожи в руках всегда выдавало его крайнюю степень ярости.

— Кто уже знает?

— Слух уже разлетелся. Яркое пламя, толпа свидетелей… Скрыть ничего не удастся. К полудню город пересудит всех погорельцев поименно.

Сперанский едва заметно кивнул — ожидаемый итог. Огонь во время званого вечера превращает трагедию в театральную постановку. Город обожает смаковать порванные чулки, выскочивших из окон господ и людей, оказавшихся не в том доме и не с той женщиной.

Здесь крылась вторая цель поджога: огонь бил по всему узлу связей. Прикрыв глаза, Сперанский анализировал. Месть ревнивца или выходка случайного подлеца исключались. Слишком правильно выбранное время, точное место и крайне выгодные последствия говорили о тщательной задумке. Кто-то прощупывал его возможности, его тайные нити, минующие гербовую бумагу и официальные рапорты.

Успешный удар выдавал в нападавшем самоуверенность или расчет на запоздалую реакцию. Подобное допущение откровенно оскорбляло.

Сперанский принялся выискивать заказчиков.

В первую очередь под подозрение попадали противники его реформ, искренне считавшие хаос естественным состоянием России. Этим деятелям вполне хватило бы средств оплатить грязную работу, разыграв затем невинное удивление.

Иностранный интерес тоже следовало учитывать, исключив примитивные сценарии с бегающим по Васильевскому острову французским засадным отрядом. Чужие посольства действовали тоньше. Их люди давно прислушивались к у новым российским возможностям — от заводов до непривычных союзов между двором, армией и ремесленниками. Удар по тихому салону выглядел блестящим ходом.

Следом шли придворные группировки. Тонкая улыбка тронула губы Сперанского. При дворе предпочитают бить чужими руками, выставляя жертву виноватой. Идеальный сценарий: устроить грязь, а после невинно вздыхать о досадном пожаре в доме известной дамы. Результат будет достигнут без малейшего риска.

Наконец, существовал еще один враг: старый мир, почуявший угрозу. Это противники тех, кто строит машины, считает, меряет и сокращает путь от замысла к воплощению без оглядки на дворянские привилегии. Само существование таких самородков, как Кулибин или Григорий, приводило родовую аристократию в бешенство, напоминая, что истинный ум не нуждается в дозволении родословной.

Открыв глаза, Сперанский понимал, что решение уже принято, осталось лишь озвучить его.

Пока Саламандра числится редким мастером, его легко растоптать через сословные ограничения или любой формальный повод. Мещанское происхождение превращало его в слабейшее звено, несмотря на все попытки Сперанского оградить своего человека.

Подойдя к окну, Сперанский отодвинул край шторы. Сырой Петербург нехотя светлел. Простучали колеса первой подводы — город просыпался, еще не ведая, какое блюдо ему приготовили на день.

Мысли текли быстро. Никакого шума. Скандал станет подарком для врага. Полиции следует дать обычный ход, сохранив для профанов иллюзию банального пожара. Толстого необходимо негласно пустить по грязному следу: пусть ищет тех, кто заранее знал расписание гостей Элен, расположение карет и удобные пути отрезания лестниц.

Это первый шаг. Второй был важнее.

Григория пора вытаскивать наверх по-настоящему.

Привычные милости, щедрые дары или покровительственные хлопки по плечу утратили смысл. Оставляя его в статусе «удивительного самородка», Сперанский рисковал в любой момент потерять его как случайную жертву. Природу положения Саламандры требовалось менять в корне.

Баронский титул. Императрица сама затеяла это, он всего лишь поможет идее воплотиться. Вдобавок — армейское звание особого свойства. Через Барклая это легко провести под видом военной необходимости. Узаконенный двором и армией, Саламандра перестанет быть странным мастером при сильных людях, превратившись в человека государевой службы. В конце концов, не зря же Сперанский знакомил Барклая с Григорием.

Сперанский чувствовал прилив энергии. Противник, желая укусить больнее, сам подставил свое слабое место, ускорив давно назревавшее решение.

Но для начала надо отправить графа разгребать эту историю. У него есть уже неплохая команда, должен справиться. Американец идеально вписывался в его желание раскопать эту интригу.

Он резко обернулся к посланцу.

— Графа Толстого ко мне. Без лишних следов. И немедленно составьте точный список всех, кто находился у Элен. Мне нужны имена спасшихся и тех, кто уже разносит весть по столице.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Визитер растворился в дверях столь же бесшумно, как и появился.

Оставшись в одиночестве, Сперанский предпочел короткую прогулку по кабинету. Возле стола он задержался, подцепил пальцами кулибинскую самописку, рассеянно покрутил ее и вернул на место. Браться за чернила было откровенно рано: бумага терпит готовую мысль, его разум пока занимался взвешиванием доступных сил.

Поиски рядового поджигателя стоило оставить полиции. Пешки в подобных делах всегда обходятся дешево, легко заменяются и мало знают. Больший интерес представляли кошельки и заказчики — те, кто счел подобную дерзость дозволенной, заранее уверовав в собственную безнаказанность.

Истинную угрозу представляла степенная, привыкшая к тихому и удобному течению дел публика. Сторонники старых порядков ненавидели любые ревизии; для них канцелярская ведомость звучала хуже доноса, в то время как математическая точность воспринималась как прямое личное оскорбление. Всякий новый закон виделся им покушением на священное право жить без памяти и ответственности. Этим господам совершенно необязательно было воспринимать Элен как продолжение его, Сперанского, руки. Им вполне хватало осознания: вокруг министра формируется чуждая, пугающе эффективная среда.

Отсюда логика неизбежно выводила к Григорию.

До сих пор Сперанский сознательно не помогал официальному признанию мастера, щедро одаривая его всего лишь негласным покровительством. Прошение вдовствующей императрицы о баронском титуле для Саламандры давно легло на нужный стол. Просьбы Марии Федоровны обладают удивительным свойством избегать случайной утери или списания в архив; более того, документ уже попал на глаза государю. Министр тормозил ход бумаг исключительно из-за слишком ясного понимания последствий.

Титул разом выводил Григория из уязвимого промежуточного состояния, обеспечивая должное уважение в обществе. Однако эта же привилегия открывала дорогу в высший свет, где мерилом чести служила исключительно готовность встать под пулю из-за чужой дурости. Внезапное возвышение безродного механика гарантированно спровоцировало бы волну проверок на прочность. Столичные бретеры непременно попытались бы убрать наглого выскочку посредством дуэли — из скуки, злобы или сословной спеси. Для аристократии такой способ устранения выглядел естесственным: закон соблюден, честь удовлетворена, неугодный человек мертв, а официальных виновных не существует. И им плевать, что дуэли запрещены.

В любом случае, риск дуэли вынуждал Сперанского прятать бумагу под сукном.

Однако сохранение прежнего статуса превращало Григория в открытую мишень. Полезного мещанина и бесправного любимца вельмож легко травить бесконечно: канцелярскими придирками, презрительным шепотом, ночными поджогами. Восхищаясь его талантом, высший свет всегда помнил об отсутствии герба, что позволяло бить исподтишка и умывать руки в случае беды. Если раньше дворянство грозило Саламандре гибелью, то теперь опасным становилось его отсутствие.

Запуская государственную машину, следовало немедленно прикрыть баронский титул надежным тылом. Никакой сенатский указ не способен отменить поединок, продиктованный уязвленным самолюбием. Новоиспеченному дворянину требовался мощный социальный щит, живое и влиятельное окружение.