Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 15)

— Раз уж ты сюда попал, не торчать же тебе у лестницы или в кладовке. Посмотришь на людей. Только смотри глазами, руками никуда не лезь и язык придержи.

— Я и так его держу, — сказал он с видом глубоко обиженного человека.

— Это тебе только кажется.

Давыдов уже положил ему ладонь на плечо.

— Пойдем, братец. Покажу тебе, как взрослые люди портят себе ночь с большим удовольствием.

Прошка посмотрел на меня так, будто я только что подарил ему весь Петербург целиком.

— Ступай, — сказал я. — И разум не потеряй.

— Ни за что!

Он мгновенно прилип к Давыдову, стараясь шагать по-взрослому и не таращиться слишком уж откровенно по сторонам, что, конечно, выходило у него плохо. Пусть видит жизнь, ученик должен расти не в чулане.

Давыдов, уже уводя его, обернулся:

— Верну в целости. Если не выиграет всех в карты.

— Он еще считать как следует не умеет.

— Тем опаснее. Такие чаще выигрывают.

Прошка прыснул, потом спохватился и снова сделал серьезное лицо. Я только головой покачал. Испортят мне ученика.

Мы с Толстым остались вдвоем, и вот тут мое неудобство, прежде слегка размытое общей суетой, стало совсем ясным. Дом, лестница, поздний час, Элен наверху — и я, как дурак, без завалящего подарка.

Толстой, разумеется, все понял.

— Что, братец? — спросил он. — Проняло?

— Отстань.

— Значит, проняло.

— Я просто думаю.

— Вот этого ты не делай, — сказал он. — Уже поздно. Надо было раньше.

— Раньше я был занят тем, что не давал придворным зверям сожрать меня живьем.

— И прекрасно справился. А теперь у тебя задача легче.

— Это с какой стороны?

— С той, что здесь перед тобой всего лишь женщина, которая тебя давно не видела.

Вот этим он попал точнее, чем хотел, потому что именно так я и думал, хоть и не хотел себе в том признаваться. Давно не виделись. Слишком многое за это время накопилось, не было сказано, не было прожито до конца. И именно поэтому я так остро чувствовал пустоту своих рук. Я должен был принести ей что-то, а принес только себя — усталого, взъерошенного после бала.

— Ты сейчас наверное выглядишь хуже, чем у Барклая, — с удовольствием заметил Толстой.

— У Барклая было проще.

— Вот именно! — обрадовался он. — С министрами, великими княжнами и матушками-императрицами ты, значит, ладишь. А как до живой женщины дошло — сразу весь из себя мастер без футляра.

Я поморщился.

— Очень смешно.

— Конечно смешно.

К нам уже спешил слуга, он поклонился и повел нас наверх.

Лестница была мягко освещена, ступени глушили шаги, воздух наверху пах уже иначе, эдаким особым уютом. Из-за одной двери донесся смех, из-за другой — обрывок музыки.

Мы поднялись выше, и я вдруг поймал себя на совсем уже нелепой мысли: а ведь она, наверное, будет рада меня видеть.

Толстой шел рядом и, к счастью, молчал. Не знаю зачем он меня провожал. Может боялся, что я по дороге пропаду?

Мы остановились у двери. Я выдохнул.

Слуга тихо постучал и, когда изнутри ему ответили, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь боком. Нас с Толстым он оставил в коридоре. Так и должно было быть. Ни один порядочный дом не распахивает хозяйку настежь на лестницу, точно лавку на рынке. Слуга исчез за дверью.

Толстой стоял, заложив руки за спину.

Из-за двери не доносилось ни звука.

В голове вдруг совершенно некстати всплыло то простое и неприятное обстоятельство, которое я до сих пор отгонял.

С придворной публикой, с министрами, с великими княжнами — там все было ясно. Там у меня в руках всегда имелся инструмент, камень, личник, какое-то решение. Даже молчание у меня там было с оправой. А сюда я пришел с пустыми руками, как если бы мастер вышел к заказчику без очков, без лупы, без пальцев — с одним только лицом. Ну нельзя к женщине приходить без подарка после продолжительного отсутствия. Ну да ладно. В конце концов, Элен благоразумная и умная девушка, которая все поймет.

Толстой, разумеется, видел мои метания.

— У тебя сейчас такой вид, — сказал он, — будто ты в первый раз понял, что женщины существуют не только для того, чтобы на них хорошо сидели украшения.

— Замолчи.

— Не могу. Это слишком редкое зрелище.

— Какое именно?

— Когда человек, который весь вечер вертел половиной империи, стоит под дверью и волнуется сильнее, чем у Барклая.

Я повернулся к нему.

— Я не волнуюсь.

— Ага, конечно, — фыркнул он.

Я не ответил. А зачем? В дружбе есть неприятная роскошь: некоторые люди могут сказать про тебя правду раньше, чем ты сам решишься ее признать.

За дверью послышались быстрые шаги.

Я вдруг улыбнулся, понимая, что она будет рада меня видеть. Просто слишком долго не виделись и слишком многое за это время произошло.

Вот на этой глупой, теплой, почти мальчишеской уверенности все и держалось ровно одну секунду.

Дверь распахнулась.

Элен стояла на пороге. На лице у нее жила та первая, непроизвольная готовность к радости, которая у женщин мелькает раньше, чем они успевают одернуть себя. Она была прекрасна. Свет из комнаты падал ей на лицо и плечи, я успел увидеть, что она действительно обрадовалась.

Глаза вспыхнули, рот дрогнул. Она улыбнулась.

А потом будто что-то вспомнила.

Улыбка умерла прямо у меня на глазах.

— Элен… — начал я.

Поздно.

Она даже не посмотрела на Толстого. Он мог с таким же успехом быть вешалкой у стены. На меня она посмотрела коротко, даже с какой-то злостью и явным типично женским желанием немедленно наказать виновного.

После чего со всей силы захлопнула дверь у нас перед носом. Именно со всей силы.

Хлопнула так, что в коридоре отозвалось хлопком и я невольно моргнул. Где-то внутри, за дверью, дрогнуло стекло. На лестнице внизу кто-то, наверное, даже поднял голову.