Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 14)

— Не прячет лицо, — ответил я. — И не закрывает его. Он берет увечье в рисунок и заставляет смотреть на образ.

— Погоди, — сказал Давыдов. — То есть ты не скрыл след, а… как это… подчинил его?

— Именно.

Толстой хмыкнул и с совершенно довольным видом откинулся на спинку.

— Ну вот. Я так и думал. Ты и рану закрыл, и дал женщине способ держать власть над чужим взглядом.

Я посмотрел на него и невольно улыбнулся. Он буквально повторил мои мысли по этому поводу.

— Да. Примерно так.

— Примерно, — сказал он. — Нет уж, братец. Точно так. Пока на человека смотрят с жалостью, он проиграл. Пока с брезгливостью — тоже. А если не могут решить, любоваться им или бояться, тут уже совсем другой разговор.

— Господи, — сказал Давыдов. — Так это ведь оружие.

— Вот, — заметил я. — Хоть кто-то произнес это слово без пороха и лафета.

Прошка слушал, раскрыв рот. Я не припомню, чтобы он общался с Давыдовым или Толстым, все же они разного социального уровня. А тут его будто в ближний круг ввели.

Давыдов, скрывая усмешку, заявил:

— Нет, я требую, чтобы ты теперь всем нам такие сделал.

— Что? — спросил я. Он о «личнике», что ли? — С какой радости?

— Для пользы, для устрашения. Представь, входит Федор Иванович в комнату, а у него на лице серебряный личник с шипами. Тут всякий должник сразу ищет, куда бы спрятаться.

Толстой с важностью провел ладонью по щеке.

— Мне, Денис, личник не нужен. У меня и без металла физиономия достаточно убедительная.

— Это правда, — сказал я. — Тебе нужен не личник, а предупреждающая надпись.

Прошка снова прыснул.

— Какая? — спросил Давыдов.

— «Не кормить, не злить, денег в долг не давать».

Толстой расхохотался.

— Прекрасно. А тебе, Денис, какой делать? Гусарский? С петельками под усы?

— Мне, — сказал Давыдов, — нужен легкий. Чтобы дамы сперва пугались, а потом интересовались.

— Тут тогда врач нужен, а не личник, — хмыкнул я.

— Вот видишь, — сказал Толстой Давыдову. — Даже мастер, который из беды умеет делать красоту, и тот в твоем случае бессилен.

Давыдов покачал головой.

— Нет, тут не в этом прелесть. Главное ведь что? Личник, выходит, нужен не только раненым. Некоторые лица при дворе сами по себе просят, чтобы их хоть чем-нибудь прикрыли. Для общего спокойствия.

— Иным, — сказал Толстой, — не прикрыть надо, а, наоборот, заклепать намертво. Чтобы рот не открывали.

— А для особо полезных персон можно делать служебный, — подхватил Давыдов. — С окошком, чтобы интриговать, и с замочком, чтобы не лгали без разрешения.

— Вы мне сейчас загубите хорошую вещь, — сказал я.

— Напротив, — ответил Толстой. — Мы ее вводим в широкий оборот. Это и есть настоящая слава мастера, когда мужчины начинают немедленно прикидывать, кому бы еще такую штуку выдать.

Я хотел было отмахнуться, но почувствовал, что мне и самому приятно. Они ведь схватили суть, а самую ее сердцевину. Личник станет вещью, которую другие люди тоже поймут как силу.

— А матушка-императрица, — сказал Давыдов, — небось осталась в восторге?

— Скорее, осталась при дворе, — ответил я. — Уже хорошо.

Толстой довольно хмыкнул.

— Не думал, что можно изобрести новое в твоем ювелирном деле. Ты ж новую штуку родил. А это редко проходит тихо.

— Особенно в Петербурге, — добавил Давыдов.

— Особенно при живых свидетелях, — сказал я.

Личник я и впрямь сделал не зря. Если уж даже эти двое мгновенно поняли, где в нем сила.

Карета еще раз качнулась, взяла поворот и пошла тише. Толстой, который до того развалился с видом человека, довольного и собой, и жизнью, вдруг посмотрел в окно внимательнее. У Давыдова на лице тоже мелькнуло тоже самое выражение.

Я глянул наружу. Экипажи у лестницы, швейцар у дверей, знакомая манера входить и выходить.

Дом Элен.

— Ах ты разбойник, — сказал я Толстому.

Он повернулся ко мне с самым невинным видом.

— Я? С чего вдруг?

— С того. Ты меня сюда привез без предупреждения.

— Конечно.

— И доволен собой.

— Еще бы.

Давыдов уже улыбался открыто.

— Поздно браниться, Саламандра. Приехали.

— Да вижу.

— Не похоже, — сказал Толстой. — По твоему лицу можно подумать, что я тебя к министру финансов привез.

Карета остановилась. Толстой выбрался первым, я вышел следом. Прошка выскочил за мной и сразу завертел головой.

Мы вошли внутрь. На первом этаже в глаза ударил яркий свет. Вокруг табачный дым, разговоры, чей-то смех, звон стекла, шорох шагов, быстрые тени слуг, офицерский говор из глубины комнат. Там уже играли в карты или только собирались играть, спорили о чем-то громко и с удовольствием.

Давыдов при одном взгляде на это оживился еще сильнее.

— О, — сказал он, — да тут мои.

В его голосе прозвучала искренняя радость, причем такая непосредственная, что даже я улыбнулся. Прошка же и вовсе загорелся весь разом. Вот только что стоял сонный, а теперь будто свечку внутри зажгли. Глаза бегали — по лестнице, по людям, по швейцару, по паре гусар неподалеку.

Он очень старался держаться степенно и это было особенно смешно.

— Денис Васильевич, — позвал я гусара, — возьми его с собой.

Прошка быстро повернулся ко мне.

— Меня?

— Тебя.

— А можно?