Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 16)

На миг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание и то, как Толстой рядом еле удерживает смех.

Я медленно повернул голову к Федору Ивановичу.

Он смотрел на дверь с выражением человека, который только что увидел редкое зрелище.

Потом перевел взгляд на меня и сказал почти ласково:

— Ну тут уж сам, братец. Не помогу.

— Федор Иванович, — проговорил я очень спокойно, — если ты сейчас засмеешься, я тебя убью.

— Потому и ухожу, — ответил он быстро.

И, не давая мне опомниться, шустро начал отступать к лестнице.

— Ты это все нарочно, — сказал я.

— Да нет же, — отозвался он уже с нижней ступени.

Мне даже послышался то ли всхлип, то ли хрюк.

Я выдавил из себя:

— Поганец.

И он исчез вниз так поспешно, что мне даже стало легче. Еще немного — и я бы стукнул бы его тростью.

Слуга, который тактично стоял в стороне, смотрел в пространство. Он всем своим видом показывал, что ничего не видел, ничего не понял и вообще существует лишь для того, чтобы вовремя подать свечу.

Я остался один перед закрытой дверью.

Глава 8

Оставшись один перед закрытой дверью, я несколько секунд просто переводил дух. Стоять перед дверью после дворца, бала, камня, Барклая и всей этой сумасшедшей карусели оказалось на удивление полезно. Отрезвляет, знаете ли.

Отступать не в моих правилах. Костяшки пальцев несильно ударили в дерево — ровно настолько, чтобы обозначить мое присутствие.

Тишина.

Выждав мгновенье, я повторил стук, чуть громче. Ломовой напор тут явно не годился. Лезть напролом к рассерженной женщине не стоит. Уж мой опыт говорил о том, что тут нужно упорством, а не напором.

В полушаге стоял слуга с физиономией профессионального манекена. И на кой он тут сдался? В приличных домах такие экземпляры заменяют мебель, разве что снабжены глазами. Видят всё, соображают быстрее нужного, искусно имитируя при этом немоту.

Впрочем, слова тут излишни. Отношение к визитеру, долбящемуся ночью к хозяйке, читалось на его лице бегущей строкой. Деревянная неподвижность скул и напряженные уголки губ выдавали крайнюю степень неодобрения. Еще немного, и моя персона перейдет для него в категорию стихийных бедствий.

Третий стук заставил лакея едва заметно выпрямиться. В воздухе отчетливо запахло раздражением. Хорошая прислуга злится исключительно на нарушение правил: устоявшийся порядок дома дал трещину из-за чужого ослиного упрямства.

Что ж, сегодня у меня не было иного выбору, пусть терпят.

Пальцы отбили четвертую дробь.

— Сударь, — выдавил он вполголоса. — Мадам, вероятно, уже почивают.

— Сомнительно, — хмыкнул я.

В ответ — театрально прикрытые веки. С такой нежной выразительностью меня только что мысленно занесли в реестр неизбежных катастроф.

Пятый стук.

Ситуация отдавала откровенным абсурдом. Радоваться под дверью дамы, доведенной твоими стараниями до бешенства, способен разве что контуженый. Однако меня накрыла смешливость, рождающаяся из полного сюрреализма происходящего. Весь вечер я побеждал оппонентов, обходя высший свет на поворотах, а теперь выклянчивал право на аудиенцию в дорогом особняке посреди ночи.

Изнанка придворного блеска во всей красе.

Очередной удар в дверь. Ничего, упрямства у меня много, на троих хватит.

За деревянной преградой наконец-то зашуршало. Едва уловимый шорох быстро перерос в уверенные женские шаги. Стоявший рядом лакей тоже уловил шум, хотя его физиономия сохранила мраморность.

Отлично. Хозяйка идет.

Пришлось приосаниться. Большой палец машинально погладил голову саламандры, пока вторая рука смахнула невидимую пылинку с рукава. Классическая человеческая моторика перед прыжком в неизвестность.

Дверь распахнулась рывком, пропуская все стадии кокетливого приоткрывания. Подобная резкость безошибочно выдавала градус кипения.

На пороге возникла Элен.

Вся светская мишура испарилась. Красивое лицо дышало морозом. В ней поразительно органично уживались противоположности: обида соседствовала с королевским достоинством. Этот коктейль сейчас был готов рвануть.

Отвесив короткий поклон, я выдал дежурное:

— Сударыня.

В ответ — тишина. Слишком много чести для простого приветствия.

Ее короткий взгляд расставил все точки над «i». Накопленная злость требовала выхода, видимо. Сделав шаг в сторону, она освободила вход в комнату.

Молчаливое приглашение внутрь я посчитал дурным предзнаменованием.

Лакей сделал едва уловимый жест рукой. Наши мысли явно шли параллельным курсом: либо инцидент сейчас исчерпает себя, либо бессонная ночь обеспечена всему персоналу. Проскользнув мимо слуги, я оказался в комнате. Дверь за спиной встала на место, отрезая пути к отступлению.

Будуар обволакивал мягким светом. Внешний шум остался снаружи.

Элен плавно переместилась к окну. Ровная походка без излишнего драматизма. Встав вполоборота, она уперлась взглядом в стекло, коснувшись пальцами тяжелой портьеры. Подсвеченный свечами профиль казался высеченным из камня. Никаких предложений присесть или вопросов о цели визита. Вот так, ни единого слова.

Да уж, Толя… Попал, так попал.

Кричащая женщина оставляет пространство для маневра — в ее монолог можно вклиниться с извинением, шуткой или встречным аргументом. Молчащая дама в разы опаснее. В таких случаях тебе предоставляется эксклюзивное право самостоятельно вычислить глубину своего падения. Проблема в том, что мужской мозг в подобных критических условиях обычно загружает нужные данные с опозданием.

Пришлось буквально врасти в пол, включился базовый инстинкт самосохранения, спасающий от непоправимых ошибок. Любое резкое движение, интонация, попытка съехать на светскую болтовню или начать лепить неуклюжие комплименты — и детонатор сработает.

В небольшом пространстве будуара повисло напряжение. Желтые язычки свечей выхватывали из полумрака брошенные на столик перчатки, раскрытый томик, забытый на спинке кресла шарф. Отголоски бальной суеты безнадежно вязли в толстых стенах. Мое внезапное ночное вторжение в этот обособленный женский микрокосм смотрелось откровенно невыгодно.

Даже подарка какого-нибудь не прихватил. Припомню я это все Толстому.

Весь этот сумасшедший день мой инвентарь был полон козырей. Великая княжна получила личник. Императрица — уникальный камень. Даже Барклаю досталась ценнейшая информация. На порог же этого дома я притащил только самого себя. Отсутствие материального аргумента, способного говорить вместо владельца, для профессионального ювелира граничит с профнепригодностью.

Глядя на Элен, оставалось лишь признать бессилие.

Поиски хотя бы одной спасительной фразы заняли пару секунд и с треском провалились. Думаю, что сердится она на то, что я давно тут не был — это логично. Оправдываться дикой занятостью? Заявить о постоянных мыслях о ней стоя посреди будуара с пустыми руками? Или начать вываливать подробности бала, интриг вокруг Екатерины и кулуарных разговоров с министрами? В подобных отчетах неизбежно сквозит скрытое самолюбование, даже если мысленно клянешься себе в простой констатации фактов. Меньше всего Элен сейчас нуждалась в сводках о моей бурной жизни где-то там, за пределами этого дома.

Она по-прежнему хранила безмолвие у окна.

Тишина выбивала почву из-под ног. В этой паузе право первого хода передано мне. В подобные секунды мужской мозг фиксирует очевидное — вся твоя хваленая изворотливость летит в Тартарары, когда на руках нет никаких козырей.

Взгляд скользнул по комнате. Хаотичная россыпь на туалетном столике привлекла внимание: пара шпилек, булавки, узкая лента, портновские ножницы, сложенный вдвое лист плотной бумаги, обрезок кружева, катушка. Обычный дамский беспорядок.

Меня посетила интересная мысль.

Приблизившись к я внимательно разглядывал материалы. Бумага оказалась отличной выделки — плотная, с мягким сгибом. Из такой выходит прекрасный бутон, стоит только убрать спешку и избежать дешевой красивости. Лента отлично ляжет в основу, придавая конструкции законченный, взрослый вид. Булавка обеспечит фиксацию формы, шпилька задаст жесткий центральный стержень, а нитка при необходимости стянет конструкцию намертво.

Разгладив лист на столешнице, пальцы взялись за работу.

Единственный доступный мне сейчас язык состоял из сгибов и надрезов. Свернув бумагу плотной полосой, я прошелся по ней лезвиями ножниц — почти бесшумно, срезая углы и намечая будущие лепестки. Раскрывая заготовку край за краем, большие пальцы мягко выгибали каждый элемент наружу, вдыхая в плоский силуэт объем и жизнь. Легкий нажим ногтем по кромке закрутил волокна. Следом заготовка сложилась в обратную сторону: сердцевина ушла в плотную скрутку, внешний контур получил свободу. Лента охватила основание тугим кольцом у самой чашечки. Никаких бантов, только строгий перехват. Булавка сшила слои воедино, а загнанная внутрь шпилька превратилась в надежный каркас.

Я настолько увлекся, что не смотрел на окружающее пространство. А ведь я еще помню как это все делается. Последний раз я делал такое для маленькой дочурки. Страшно вспомнить как давно это все было.

Я усмехнулся. Мир мог трещать по швам, женщины — оскорбленно хлопать дверьми, императрицы — плести интриги, а министры — устраивать проверки на прочность. Руки все равно маниакально искали порядок и логику: где согнуть, где дать натяжение, где отпустить допуски.