Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 41)

Вкус был простым и в то же время потрясающим. Тесто, рыба, лук. Желудок свело судорогой — я вдруг осознал, что голоден настоящим, звериным голодом.

Я жевал, запивал злым квасом и впитывал атмосферу. Вокруг орали, смеялись, жили. Этим людям было плевать на мои проблемы. Их мир состоял из цен на овес, сварливых жен и дырявых лодок.

Напротив уплетал пирог Кулибин. В глазах старика светилась мудрость человека, который видел всё, но не переставал любить этот бардак. Он выдернул меня из скорлупы, притащил сюда, чтобы показать насколько мир огромен, и стоит, несмотря ни на какие катастрофы.

Откинувшись спиной на шершавые бревна стены, я уставился на стакан с мутной жижей. А ведь могли и отравить. Элементарно. Сыпануть порошка — и нет Поставщика Двора.

Но я жив. Сижу в кабаке, ем пирог с визигой и смотрю на пьяных грузчиков.

— Знаешь, Иван Петрович, — произнес я, ёжась от того как внутри разливается тепло — то ли от еды, то ли от того, что перетянутая пружина наконец лопнула. — А ведь ты прав. Нагрузка делает нас крепче. Если не сплющит.

Старик усмехнулся в бороду, разливая по второй.

— То-то же, Григорий. То-то же.

Расправившись с первым куском, Иван Петрович отодвинул тарелку и навалился грудью на столешницу, заставив доски жалобно скрипнуть. Заметив, что я все еще сижу, будто проглотил аршин, сканируя взглядом закопченные тени под потолком, старый механик решил, что с него довольно. Плеснув себе добавки и крякнув, он перешел в наступление.

— Ты, Григорий, мнишь, будто мир на тебе клином сошелся? Что твои беды — чернее сажи, а враги — лютее волка? — Усмешка запуталась в его бороде, пока он стряхивал крошки. — Эх, молодо-зелено. Знал бы ты, в какие жернова меня моя курносая фортуна затаскивала, твои нынешние страсти показались бы игрой в бирюльки.

Выдержав театральную паузу, привлекшую внимание даже соседних столов, он начал рассказ. Голос быстро налился металлом.

— Помнишь, я про часы для матушки Екатерины сказывал? Те, что с театром и механическим яйцом? Привез я их в Зимний. Сам в чужом кафтане, ноги не ходят, язык к небу присох. А дворец — лабиринт! Зеркала, позолота, анфилады. Лакеи меня, нижегородского лапотника, шпыняли то туда, то сюда.

Кулибин изобразил на лице такую вселенскую растерянность, что сидящий неподалеку приказчик прыснул в кулак.

— Бреду по коридору, слышу голоса. Толкаю створку, шагаю уверенно… и попадаю прямиком в девичью! Фрейлины, статс-дамы, пудра столбом, корсеты распущены — визг поднялся такой, что уши заложило! Стою ни жив ни мертв, картуз мну, а на меня надвигается… монументальная особа. Фрегат под всеми парусами, не меньше. Статс-дама, лицо — печеное яблоко, взгляд — картечь.

Машинально катая в пальцах хлебный мякиш, я ловил себя на странной мысли. Старик старался. Семидесятилетний гений разыгрывал комедию, пытаясь утешить неразумного, по его мнению, юнца.

А ведь по гамбургскому счету мы ровесники. Моему опыту, моей «прошивке» — седьмой десяток. Я видел распад империи в девяностые, хоронил партнеров, которых отскребали от асфальта после взрывов или доставали из бетонных фундаментов. Я сам ходил под прицелом, откупался от «братвы», терял всё и начинал с нуля. Казалось, шкура давно превратилась в кевлар, который ничем не пробьешь.

Так какого черта я поплыл?

Почему смерть четверых незнакомых парней выбила предохранители надежнее, чем гибель близких в той, прошлой жизни?

Может биология? Гормоны, химия крови, нервные окончания — все это слишком свежее, слишком реактивное. Тело реагирует на стресс острее, ярче, не умея «держать удар» так, как привык мой изношенный организм из двадцать первого века. Я дал слабину, позволив молодой химии победить старый опыт. Стыдно, Толя. Стыдно.

— … Она на меня с веером: «Как смеешь, мужик⁈». И от усердия так махнула, что он — хрясь! — и пополам, — продолжал заливать Кулибин. — Тут бы мне и конец. Но я ж механик! Вижу — беда. Я — цап веер, проволочку с кармана откусил, закрутил, ось выправил. Щелк! — протягиваю обратно. Работает лучше нового!

За столом грохнул смех. Хохотали грузчики, скалили зубы егеря у дверей. Простая история выметала из головы мрак, как сквозняк выдувает пыль.

— Это что… — Кулибин вошел в раж. — А вот когда я мост свой одноарочный через Неву пробивал… Вот где страху натерпелся.

Тон изменился. Байка превратилась в сагу о битве с косностью.

— Прожект я построил. Огромный. Собралась комиссия: академики, немцы сплошь. Смотрят на арку, носы воротят. «Не может, — говорят, — дерево такую нагрузку держать. Физике противно. Рухнет». Формулами мне в лицо тычут. А я им одно: «Грузите!».

Кулак ударил по столу, заставив подпрыгнуть пустую кружку.

— Приказал я кирпич класть. Тысячу пудов. Арка прогнулась, дерево стонет. Академики руки потирают, ждут, когда моя щепа разлетится. А я вижу: боятся они. Не за меня — а что я прав окажусь.

Внутри зашевелилась профессиональная злость на тех, кто мешает работать, кто убивает, кто думает, что может меня сломать.

— Навалили две тысячи пудов, — продолжал Кулибин, понизив голос до шепота, перекрывшего кабацкий гул. — Балки трещат. И знаешь, что я учудил, Григорий?

Взгляд механика, на секунду лишившийся старческой мути, блеснул сталью.

— Я под мост встал. В самую середину пролета.

Гвалт в «Фартине» разом стих.

— Стою. Над головой гора кирпича, смерть верная. Немцы крестятся, орут: «Вылезай, безумец!». А я думаю: эх, если рухнет, то хоть сразу, чтоб сраму не видеть! Стою, молюсь, а сам в уме эпюры напряжений считаю. Считаю и молюсь.

Он с шумом выдохнул.

— И она выдержала. Три тысячи пудов навалили! А она даже не шелохнулась больше. Вылез я, весь в пыли, гляжу на академиков — а они молчат. Победа.

Старик замолчал, разглядывая свои узловатые, мозолистые руки, с въевшейся металлической пылью.

Ирония судьбы: два старика в грязном кабаке. Один — в своем времени, другой — хроноэмигрант в юной оболочке. И этот «настоящий» старик только что преподал мне мастер-класс. Он не ныл под прессом всего ученого света. Он просто встал под груз.

— Ну ты и черт, Иван Петрович, — выдохнул я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Под мост… Это ж надо додуматься!

— А то! — Кулибин самодовольно огладил усы. — Нас гнут, а мы пружиним.

Взгляд зацепился за стакан с мутной сивухой.

— За мосты, Иван Петрович. За те, что мы строим, и за то, чтобы хребет не треснул.

Жидкость обожгла горло, но эффект оказался целебным. Апатия сгорела. Я вспомнил, кто я есть.

Отставив пустую тару, я поднялся и сжал набалдашник трости.

— Посидели, и будет. Пора и честь знать. У нас дел по горло, Иван Петрович. Твоя самокатка сама себя не соберет. А мне нужно… кое-что проверить.

В глазах Кулибина мелькнуло одобрение. Он понял, что испуганный мальчишка исчез. Вернулся мастер.

— Вот это дело, — крякнул он. — А то развел тут…

Солнечная набережная и свежий ветер с Невы отрезвили. Взгляд на карманные часы подтвердил: время есть.

— Иван Петрович, — я обернулся к механику. — А у меня образовалось еще одно дело. Личное.

— Дело? — хитрый прищур вернулся на его лицо. — Ну-ну. Дело молодое.

Я усмехнулся. Мы пожали руки.

— Вань, — бросил я телохранителю, шагая в сторону наемных экипажей. — К дому Элен.

Глава 19

Просыпаться у Элен — это как сбегать в иное измерение, прочь от всех забот. Сквозь портьеры пробивалось солнце, расчерчивая пол золотой геометрией. Вместо привычной мне окалины здесь царили свежие ирисы и тонкий, дразнящий шлейф ее духов.

Элен спала, разметав по подушке темные волосы. Глядя на спокойное лицо и легкую улыбку на губах, я ловил себя на странной нежности. Среди безумия этого века, где каждый второй прячет за пазухой стилет, а каждый первый грезит эполетами, она оставалась моим единственным якорем.

Выскользнув из-под одеяла и стараясь не потревожить сон хозяйки, я приблизился к окну. За отодвинутой шторой открылась набережная: угрюмая Нева, грохот ранних подвод по булыжнику. С виду — рядовое петербургское утро. Правда воздух вибрировал, будто был натянут. Кожа зудела от напряжения, какое бывает перед грозовым разрядом.

— Уже уходишь?

Тихий голос за спиной заставил обернуться. Элен сидела в постели, кутаясь в шелковый халат. Сна в ее глазах не осталось.

— Дела не ждут, — я вернулся к кровати, присев на край. — Усадьба, заказы… Сама знаешь.

Она кивнула, хотя мысли ее явно текли по другому руслу.

— Знаю. Весь город только и говорит о твоей усадьбе…

— Вот как? И каков вердикт?

— Противоречивый. — Она убрала непослушную прядь со лба. — В салонах шепчутся о мести конкурентов, не простивших тебе успеха. Трактирные завсегдатаи убеждены, что ты прячешь в подвалах золото английской короны, и разбойники приходили за своей долей. Людская молва всегда ищет простые уравнения.

Лицо ее стало серьезным. Томная красавица превратилась в женщину, державшую в тонких пальцах нити множества петербургских интриг.

— Тем не менее, есть и другие голоса, милый. Звучат они тише, зато весомее.

Элен подалась вперед, переходя на шепот:

— Мои… осведомители. Девушки, которых высший свет принимает в альковах, умеют слушать, когда мужчины полагают себя в полной безопасности. И эти девушки напуганы.