Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 42)

— Причина?

— Перемены в покровителях. Генералы, важные чиновники, прежде сорившие деньгами и бахвалившиеся победами, вдруг притихли. Появляются редко, пьют молча, вздрагивают от каждого стука. Один из них, полковник из штаба, вчера обронил: «Скоро здесь станет жарко. Слишком многие заигрались».

Даже так? Сперанский затягивает удавку?

— Они боятся, — Элен смотрела на меня наклонив набок голову. — Ждут развязки, большой крови. Город пропитался тревогой, и все нити ведут к тебе.

— Ко мне? — усмешка вышла кривой. — Я всего лишь ювелир.

— Оставь этот тон, — ее ладонь накрыла мою. — Ты давно вышел за рамки ремесла. Влез в игру, где ставят на головы. Ты перешел дорогу кому-то, обладающему реальной властью.

Отрицать очевидное было глупо. Попытки играть в прогрессора, спасать казну и наставлять царей подвели меня к самому краю пропасти. Снизу уже тянуло гарью пожарищ.

— Возможно, ты права, — тихо признал я.

Элен сжала мою руку сильнее:

— Будь осторожен. Не лезь на рожон. У тебя есть Толстой, есть Воронцов. Пусть воюют они. Твоя задача — создавать, а не ловить пули грудью.

— Иногда, чтобы создавать, нужно сначала пережить атаку, — хмыкнул я, поднимаясь.

Пуговицы я застегивал механически, на автомате. Утренняя нега испарилась. Элен проводила до дверей. Никаких поцелуев на прощание — только щека, на миг прижатая к моему плечу.

— Возвращайся, — шепнула она. — Живым.

На набережной меня встретили крики чаек. У подъезда уже дежурила карета. Заметив меня, Иван спрыгнул с козел.

— Домой, Ваня, — бросил я, ныряя в салон. — В усадьбу.

Под грохот колес мимо проплывали дворцы, гранитные парапеты и шпили соборов. Великолепный город, умеющий виртуозно хоронить и тайны, и героев.

Предупреждение Элен маячило на грани сознания. Они чего-то ждут. Выходит, передышка окончена. Враг перегруппировался. На этот раз обойдется без грубых ночных налетов и удар будет более подлым и рассчитанным.

Подъезжая к поместью, я сразу направился в складское помещение, которое отвел под выполнение церковного заказа. Гул плавильных печей и запах каленого железа ударили в лицо, стоило отворить дверь. Подмастерья уже заняли свои места, готовили черновую работу в ожидании своих учителей, которые еще не прибыли с «Саламандры». Все же ювелирный дом все равно требовал от мастеров уделять ему внимание.

Долой сюртук, рукава — вверх, поверх жилета — грубый кожаный фартук. Здесь титул Поставщика Двора не стоил и ломаного гроша.

— Прошка, воды! — крикнул я, занимая позицию у шлифовального станка. — И песка, самого мелкого. Будем резать свет.

Мальчишка среагировал мгновенно, подтащив ведро и мешочек с тончайшим абразивом. В глазах — сосредоточенность.

На верстаке дожидалась заготовка — пока еще мутная шайба чистейшего богемского стекла. Ей предстояло перерождение в линзу Френеля. Звучит как магия, но на деле — обычная геометрия: нарезать стекло, как слоеный пирог, превратив массивную линзу в изящную пластину с концентрическими кольцами. Каждое кольцо — призма, ловушка для света, собирающая его в единый кулак.

Раскрученный маховик погнал чугунный диск с низким, утробным гудением. Стоило прижать заготовку к кругу, как стекло зашлось тонким, жалобным визгом, а на фартук брызнула грязно-серая жижа.

— Держи ровнее! — учил я Прошку. — Не вали кучей, растирай!

У каждого кольца свой угол атаки. Ошибка на долю миллиметра — и вместо прожектора получим мутный ночник. Пальцы считывали малейшую вибрацию материала, словно иглу проигрывателя. Пот ел глаза, но отвлекаться было нельзя, да и Прошка старался вовсю: сыпал песок тонкой, равномерной струйкой, закусив губу от усердия. Детские руки уже наливались уверенностью мастера.

— Добро, Прохор, — бросил я, не сбавляя темпа. — Рука твердая. Выйдет из тебя толк. Иной взрослый так не сможет.

Мальчишка просиял, правда промолчал, боясь сбить дыхание.

Стекло начинало петь. Муть отступала, выпуская наружу прозрачность. Из матовой поверхности, ловя блики ламп, проступали острые ступени линзы.

— Есть! — выдохнул я спустя час, откладывая готовую деталь.

Мы с Прошкой склонились над стеклом. Оно напоминало застывшую рябь на воде после падения камня.

— Проверим? — шепот мальчишки едва прорезался сквозь шум.

Свеча, поставленная за линзой, преобразила сумрак. На дальней стене вспыхнул четкий, режущий глаза круг света.

— Работает. — Я удовлетворенно кивнул. — Одна есть. Осталось сорок девять.

За кирпичной аркой, в соседнем отсеке, кипела своя битва. Прибывшие Илья со Степаном штурмовали медь. Огромные листы красного металла под ритмичными ударами молотков превращались в рефлекторы — гигантские чаши, призванные не упустить ни единого фотона.

— Не так! — гремел бас Степана на подмастерье. — Медь ласку любит, а ты ее дубасишь!

Он перехватил лист, укладывая на деревянную болванку. Удар, еще удар — точно, звонко. Металл покорно прогибался, принимая форму глубокой сферы. Следом вступал Илья, проходясь горелкой и запаивая швы серебром.

В дальнем углу, отгородившись баррикадами из трубок и шестеренок, вел свою войну Иван Петрович Кулибин. Старик колдовал над сердцем механизма — гидравлическим насосом, должным поднимать люстры под купол давлением масла.

— Чертова механика! — долетало из-за верстака. — Кто ж такие допуски ставит? Руки бы оторвать…

Впрочем, ворчание делу не мешало: узловатые пальцы подгоняли детали с точностью, которой позавидовал бы швейцарский часовщик.

— Ну, Иван Петрович, держим оборону? — окликнул я его.

— А? — он поднял воспаленные от напряжения глаза. — Воюю. Манжета травит, собака. Пришлось вываривать в масле по новой. Зато клапана — чудо! Держат намертво.

Он налег на рычаг. Поршень с мягким, сытым чмоканьем ушел вниз, выстрелив из трубки тугой масляной струей.

— Видал⁈ — лицо Кулибина разгладилось. — Сила! Силище!

Оглядывая этот управляемый хаос — искры, стеклянную пыль, масляные пятна — я поймал себя на ощущении странного умиротворения. Здесь рождалось чудо, каждый удар молотка и скрип напильника приближал момент, когда под сводами собора вспыхнет рукотворное солнце.

Повернувшись к станку, я перехватил инструмент поудобнее.

— Прошка, заряжай новую!

Визг стекла снова разрезал воздух. День был в разгаре, конвейер не должен останавливаться. Свет для Бога требовал кровавых мозолей, и мы платили эту цену с радостью.

Стоило последнему подмастерью, зевая, скрыться в темном коридоре, как тяжелый засов встал на место. Мирная суета дня осталась снаружи.

Я переоделся и направился в свою лабораторию. Из стального чрева сейфа на верстак легли чертежи. Долой ажурные люстры и божественное сияние — здесь правили бал стремительные линии. Днем я обеспечивал светом небеса, ночью ковал глаз для Преисподней. Вот такой парадокс.

На свет появились заготовки — диски из редчайшего оптического крона, стекла исключительной чистоты.

— Приступим, — шепнул я тишине.

Шлифовальный станок лаборатории имел иную тональность, чем тот, что был на складе, она, тональность, была низкая, заговорщицкая. Вместо песка в ход пошла алмазная пудра. Цель — создать оптический прибор, систему линз, способную схватить врага за шиворот и притащить его прямо к дульному срезу.

Часы сливались в монотонный ритм: смена абразива, проверка кривизны, снова шлифовка. Стекло грелось под пальцами, требуя деликатности нейрохирурга. Объективу полагалось быть широким — светосильная «воронка» для сумеречной охоты, тогда как окуляр требовал более хитрой геометрии.

С готовыми линзами предстояло поколдовать. Всплыл в памяти старый, полузабытый метод просветления: травление в парах кислот. Тончайшая пленка окислов гасила отражение, делая стекло невидимым. Секунды над склянкой с реактивом тянулись вечностью, пока стекло не подернулось едва уловимой фиолетовой дымкой. Теперь блик не выдаст стрелка.

Следом шел корпус, выточенный из цельного куска латуни — прочная труба, способная выдержать злую отдачу. Внутри — чернение против паразитных засветок, а в фокальной плоскости — прицельная сетка. Тончайший крест, выгравированный алмазной иглой. Точка невозврата.

После нескольких дней кропотливого труда и финальной сборки, юстировки механизма поправок, латунная труба наконец стала похожа на то, что я хотел видеть. Дальняя стена, пойманная в окуляр, прыгнула навстречу, позволяя пересчитать мельчайшие трещины в кирпичной кладке.

Туманным утром было зябко. Мне не терпелось показать свое детище тому, кто смог бы по достоинству оценить его характеристики. Благо, тот сегодня остался ночевать у меня, бывают у него такие деньки. Солнце еще не пробилось сквозь серую вату облаков, но на крыльце меня уже поджидал граф Толстой. Федор Иванович, кутаясь в шинель, выглядел мрачнее тучи.

— Какого… кхм… тебе не спится, мастер? — проворчал он. — И зачем было поднимать меня ни свет ни заря? Опять будем зря жечь казенный порох?

— Хуже, Федор Иванович. Мы попытаемся переписать правила войны.

Я кивнул Ивану, державшему английский штуцер «Бейкер». Выглядело оружие диковато: поверх ствола на мощных стальных кронштейнах громоздилась моя латунная труба.

На полигоне туман стлался по земле, скрадывая расстояния.

— И что это за астролябия? — скепсис в голосе Толстого не раздражал просто из-за того, что уровень моего хорошего настроения у меня был выше его вредности. — Ты звезды считать собрался? В бою эта дура только мешать будет, да и глаз отдачей вышибет.