Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 43)

— Кронштейн стальной, выдержит. А наглазник я сделал мягким, из замши.

Установив штуцер на мешок с песком, я указал на дальний край полигона, где маячил грубый деревянный щит. Триста шагов.

— Видишь цель?

— Вижу пятно.

— А теперь глянь в трубу.

Фыркнув для порядка, граф все же прильнул к окуляру, покрутил настройку фокуса по моему совету и озадаченно хмыкнул.

— Ну, допустим. Щепки вижу. Гвоздь торчит шляпкой. И что с того?

Он оторвался от прицела, подозрительно глядя на меня.

— Григорий, голова у тебя светлая, но в военном деле ты сущий ребенок. Видеть гвоздь и попасть в него из этой кочерги — две большие разницы. — Он хлопнул ладонью по прикладу. — Это штуцер, а не волшебная палочка. Пуля круглая, ствол кривой, порох — дрянь. Дунет ветер — и свинец снесет на сажень. Твоя труба полезна только для того, что она позволит во всех подробностях разглядеть собственный промах.

Крыть было нечем. Он был прав — в своей, устаревшей системе координат.

— Баллистику оптика не исправит, знаю. Но она дает некую возможность.

— Какую? — усмехнулся Толстой. — Пока будешь выцеливать муху через этот телескоп, тебя на штыки поднимут. Или ядром накроют.

— Проверим. Стреляй. В гвоздь.

Пожав плечами, граф отработанными движениями зарядил штуцер. Отмерил порох, с натугой забил пулю в нарезы.

— Смотри, мастер. Учись.

Он припал к прицелу. Выцеливал долго, борясь с дыханием и весом оружия.

Грохот выстрела. Приклад толкнул графа в плечо, а полигон заволокло едким дымом. Пришлось ждать, пока ветер разгонит гарь.

Мы подошли к щиту. Пробоина зияла в ладони от гвоздя.

— Ну? — Толстой торжествующе обернулся. — О чем я толковал? Видел гвоздь, а продырявил доску. На такой дистанции пуля гуляет, как пьяная девка. Бесполезна твоя труба.

Я провел пальцем по краям отверстия.

— Бесполезна, если швыряться круглым свинцом. И использовать порох, который горит через раз. — Развернувшись к нему, я продолжил: — Ты прав, Федор Иванович. Сейчас это дорогая игрушка. Но прицел — это всего лишь глаз. Нам нужны еще и крылья.

Из кармана я извлек сверток. На ладони лежал вытянутый снаряд с остроконечной головой, желобками на боках и полостью в донце. Пуля Минье.

— Вот такие, — я хмыкнул. — Она летит стрелой. Пороховые газы раздувают «юбку», заставляя свинец врезаться в нарезы. Выше скорость, идеальная стабилизация.

Толстой взял пулю, повертел в пальцах. Лицо его было серьезным. Как опытный артиллерист, он оценил «придумку».

— Цилиндро-коническая… — пробормотал он. — Тяжелая. Вращение будет стабильным…

— Мы сделаем новый ствол под этот калибр. Просеем порох, отобрав лучшие зерна. Мы создадим оружие, достойное этого глаза.

Граф перевел взгляд с пули на прицел, затем на меня. Кажется картинка в его голове начинала складываться.

— Ты хочешь сделать ружье, которое будет бить белке в глаз на шестистах шагах?

— Я хочу создать инструмент, который позволит одному человеку остановить атаку. Убрать генерала, уверенного в своей безопасности.

Брови графа сошлись на переносице.

— Это подло, Григорий. Это охота на людей, а не война. Мы уже обсуждали это.

— А гнать солдат шеренгами на картечь — вершина благородства?

Толстой промолчал. Он смотрел на прицел как на курьез.

— Если ты заставишь эту пулю лететь туда, куда смотрит этот глаз… — медленно произнес он, — это многое изменит. Но пока… пока это только стекляшка на кривой палке.

— Дай мне время. И все будет.

Он выдохнул и протянул пулю обратно, водрузив ее на мою ладонь.

— Время у тебя есть. А вот людей… стрелков, у которых рука не дрогнет убивать исподтишка, придется поискать.

В усадьбу мы возвращались молча. Убедить его не удалось, оставалось надеяться, что зерно сомнения было посеяно.

На следующий день я отправился на занятия с наследниками. Еженедельные поездки в Гатчину превратились из работы в своеобразный ритуал. Оставляя за спиной хмурое небо Петербурга, я переключался на другой режим.

Однако в этот раз идиллия испарилась сразу по прибытии.

Стоило карете встать у дворцовых конюшен, как из-под тулупа Ивана на свет божий вынырнула черная усатая морда.

— Тьфу ты, пропасть! — юный помощник Вани всплеснул руками, выуживая за шкирку угольный комок. — Барин, опять этот черт увязался! Пригрелся на облучке, пока стояли, и молчок.

Доходяга. Мой невольный, наглый питомец, считавший меня своей собственностью, видимо, решил, что путешествие — не повод для разлуки.

— Куда ты, дурень? — я покачал головой, перехватывая теплый комок. — Здесь тебе нельзя.

Первая реакция — раздражение. Животное во дворце — грубейшее нарушение протокола. Однако при виде вспыхнувших глаз подбежавших цесаревичей желание ворчать испарилось.

— Уголек! — восхитился Михаил, протягивая руку, но тут же отдернул ее под строгим взглядом воспитателя.

— Не просто черный, Ваше Высочество, — я передал кота Николаю, который, в отличие от брата, плевать хотел на условности. — Он умный. Заметили дислокацию? На облучке, у спины кучера.

— Там теплее? — догадался Николай, зарываясь пальцами в шерсть мурчащего зверя.

— Именно. Инстинкт сохранения энергии. Любое живое существо ищет источник тепла. Сегодня мы поговорим как раз об этом. О том, как поймать тепло и заставить его работать.

Ситуацию удалось перевести в урок, но периферийным зрением я сканировал Ламздорфа. Генерал стоял в трех шагах. На Доходягу, а заодно и на Николая, он смотрел так, словно цесаревич прижимал к мундиру чумную крысу.

— Полагаю, этому… животному здесь не место, — процедил он сквозь зубы.

Из кармана возник надушенный платок. Жест был театральным: генерал демонстративно отгораживался ароматом лаванды от запаха кота, кучера, да и меня заодно. Смех пришлось сдержать усилием воли.

Доходягу эвакуировали в теплую конюшню, а мы занялись «железным зверем» — действующей моделью паровой машины. О титулах забыли мгновенно. Руки в масле, на щеке Михаила — пятно сажи, манжеты расстегнуты. Мальчишки крутили вентили, спорили, смеялись. В такие моменты в их головах загорались искры понимания.

Но стоило поднять взгляд, как я натыкался на Ламздорфа, который выбрал тактику тотального игнорирования. Отойдя на безопасную дистанцию, он брезгливо наблюдал, как будущие правители России возятся с «грязными железками» под руководством выскочки. Когда я случайно задел край стола и на землю сыпануло угольной крошкой, генерал поморщился, отряхивая невидимую пыль с безупречного рукава. Сняв перчатку, коснувшуюся «оскверненной» столешницы, он небрежно бросил ее на скамейку.

Для него я был дрессированным медведем, пущенным в гостиную потехи ради. Полезная функция, человек без рода и племени.

Разбирая клапанный механизм, Михаил увлекся и неловко дернул рукой. Тяжелая латунная болванка, соскользнув со столешницы, прочертила дугу в траве и стукнулась о сапог Ламздорфа.

Генерал даже не удостоил предмет взглядом. Медленно, с выражением вселенской брезгливости на лице, он отодвинул ногу. Так отступают, чтобы не вляпаться в свежий навоз.

Николай дернулся было поднять, но я опередил.

— Оставьте, Ваше Высочество.

Подойдя к генералу, я наклонился. Лицо оказалось в полуметре от зеркально начищенного сапога. Подняв клапан и выпрямившись, я встретился взглядом с Ламздорфом.

В водянистых серых глазах — пустота. Он смотрел сквозь меня, ожидая, пока лакей уберет мусор и восстановит социальную дистанцию. Платок снова взлетел к носу, возводя ароматический барьер.

В этот момент на меня что-то нашло, я хмыкнул. Кажется мне понятна позиция этого хлыща. Я мог наизусть знать сопромат, цитировать Шекспира в оригинале, огранить лучший камень в Империи. Но для этого надушенного ископаемого я навсегда останусь грязью, пустым местом, входящим через черный ход.

У меня нет той самой бумажки — записи в бархатной книге.

— Урок окончен, — мой голос оповестил прекращении занятия.

Мальчики благодарили, жали руку, Иван тащил сонного Доходягу к карете, но мысли были далеко. Ламздорф не удостоил меня даже взгляда, демонстративно изучая верхушки лип. И так все время.