Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 40)
Я попытался проскользнуть вдоль стены.
— Здравствуй, Иван Петрович. Я спешу.
— Спешишь? — для своего возраста он двигался на удивление резво, мгновенно перекрыв дорогу. Хватка на моем локте оказалась жесткой, как клещи. — И куда же ты, мил человек, так торопишься?
— Оставь, — я дернул рукой, но старик и не подумал разжимать пальцы.
— Не оставлю, — он фыркнул. — На тебе лица нет, Григорий. Ты чего удумал? Запереться и выть на луну?
— У меня дела. Счета. Варвара просила…
— Врешь, — перебил он спокойно. — Никаких счетов тебе сейчас не надо. Тебе надо, чтоб тебя не трогали. А вот этого я тебе не позволю.
Вдруг сменив тон, он расплылся в хитрой, почти плутовской улыбке:
— Ты как раз вовремя! Оказия вышла… Прямо беда! Был я вчера на толкучке, на Апраксином. У старьевщика Михеева. Видел там… штуку одну. Механизм! Вроде от голландских часов, а может, и от музыкального ящика. Шестерни — загляденье, латунь звонкая! Мне такая позарез нужна для регулятора в нашей самокатке. Но Михеев, старый плут, цену ломит, да и сомневаюсь я — вдруг зубья там сточены? Глаз у меня уже не тот, сам знаешь.
Он тараторил быстро, увлеченно, неся откровенную чушь. Какая шестерня? Какой Михеев? В его мастерской станков на тысячи рублей, он любую деталь выточит за час лучше швейцарцев.
— Иван Петрович, помилуйте, — простонал я. — Какая толкучка? Какие часы? У нас считай война, людей убили…
— Вот именно! — рявкнул он, снова хватая меня за пуговицу сюртука. — Война! А на войне, брат, главное — не опускать голову! Пойдем, глянешь? Тут недалеко. Пройдемся.
— Нет. — Я попытался отстраниться. — Мне нужно в кабинет.
Обернувшись к Ивану, я искал поддержки, но телохранитель, стоявший внизу лестницы и блокировавший путь к отступлению, смотрел на нас исподлобья. Он явно не разделял моих стремлений.
Бунт? Бунт на корабле. Старый механик и немой телохранитель спелись, решив спасти меня от самого себя, даже если для этого придется вытолкать шефа на улицу.
В глазах Кулибина не было ни капли веселья, только тревога и решимость.
— Идем, Григорий, — сказал он тихо. — Нельзя тебе сейчас одному. Сожрешь себя. Идем. Я угощаю.
Сопротивление потеряло смысл. Может, он и прав? Что ждет меня в кабинете, кроме собственных демонов?
— Ладно, — выдохнул я, опуская плечи. — Веди к своему Михееву. Но если это опять какая-то ржавая дрянь…
— Золото, а не дрянь! — просиял старик, тут же подхватывая меня под руку, словно боясь, что я передумаю. — Самый яркий металл!
Солнце на улице ударило в глаза, заставив зажмуриться, но этот свет был лучше, чем тьма моих мыслей. Я сделал шаг, потом другой. Кулибин семенил рядом, продолжая что-то рассказывать, Иван с егерями пристроились рядом.
Я шел в никуда, ведомый старым чудаком.
Наш марш по набережной меньше всего напоминал променад праздных горожан. Справа, чеканьем подбитых сапог отбивая ритм, нависал Иван. Замыкали шествие двое егерей, чьи жилистые фигуры с трудом скрывало мешковатое штатское платье. Головами парни не вертели, одного их взгляда хватало, чтобы встречный поток — от лоточников до чиновников — инстинктивно шарахался к стенам, расчищая фарватер.
Петербург в этот день словно задался целью меня добить. Солнце, редкий гость на здешних широтах, жарило с какой-то южной мстительностью. Золотые шпили и купола пылали огнем, а Нева превратилась в зеркало с тысячами бликов. Город, разомлевший от зноя, источал ароматы. Вокруг кипела жизнь — смех, торг, суета, — на фоне которой я ощущал себя покойником, по чьей-то прихоти вытащенным из гроба на ярмарочный балаган.
Этот свет, шум, буйство красок вызывали раздражение. Но старый лис Кулибин знал, что делает. Не давая мне провалиться в кататонический ступор, он дергал, тормошил, заставлял фиксировать реальность.
— Глянь, Григорий, на гранит, — трость механика с костяным стуком ударила по парапету. — Думаешь, почему он веками стоит и в Неву не сползает? Не из-за веса камней, нет.
Я скосил глаза. Старик щурился на солнце.
— Он стоит, потому что ему тесно, — продолжил Иван Петрович, с любовью проводя ладонью по шершавому, нагретому камню. — Каждая плита давит на соседку, вжимается в нее насмерть. Они держат друг друга в тисках. Дай им волю — и вся набережная поплывет в грязь.
— К чему это, Иван Петрович? — голос звучал хрипло, будто горло забило песком.
— К мостам. Знаешь ли ты про мой проект, деревянныймост через Неву? Академики тогда вопили: «Рухнет!». А я им: «Сила не в бревне, а в клине». Арка тем крепче, чем сильнее на нее давит груз сверху. Тяжесть — это не беда, Григорий. Тяжесть — это то, что заставляет конструкцию работать, сбивает ее в монолит. Без нагрузки конструкция рассыпается.
Смысл его слов доходил с задержкой, продираясь сквозь вату в голове. Старик говорил не о камнях. Он рассуждал о прессе, под который угодил я. И о том, что именно это давление может сделать меня крепче, если материал не даст трещину.
Зимний остался позади. Кулибин трещал без умолку, виртуозно меняя темы, утаскивая меня в мир понятных категорий — векторов, рычагов, модулей упругости. Туда, где нет предательства, зато есть сопротивление материалов.
Постепенно парадные фасады сменились постройками попроще. Публика тоже упрощалась: вместо дам с кружевными зонтиками и лощеных офицеров появились бородатые мужики в армяках, чумазая детвора, крикливые торговки рыбой. Воздух потяжелел запахами тины и дегтя.
— Жарко, — Кулибин стянул треуголку, отирая лысину клетчатым платком. — В глотке сухо, будто песку поел. Пора бы и смазать механизмы, а, Григорий?
Оглядевшись, я понял, что мы где-то, где приличных вывесок не наблюдалось.
— Знаю я одно местечко, — механик хитро подмигнул. — Тут, рукой подать.
Мы свернули с набережной на хлипкие дощатые мостки, ведущие к баржам с дровами. Настил под ногами ходил ходуном, сквозь щели поблескивала черная невская вода. Впереди, на сваях, притупилось приземистое строение, больше похожее на сарай. Над входом болталась выцветшая до нечитаемости вывеска.
— Иван Петрович, — я притормозил, с сомнением разглядывая этот шедевр зодчества. — Вы серьезно? Оттуда несет как из трюма работорговцев.
— «Фартина», — смакуя слово, произнес он. — Лучшее заведение.
— Не по чину, — поморщился я. — И с безопасностью вопросы. Вход узкий, контингент мутный. Зарежут за часы, фамилии не спросят.
Поставщик Двора Его Императорского Величества в кабаке для лодочников — это прямо скверный анекдот.
— Брось, Григорий! — пальцы Кулибина ухватили меня за рукав. — Какой к лешему чин? Мы мастеровые или кто? А квас там, доложу я тебе, — ядреный, как порох! А пироги с визигой? Ты когда в последний раз ел настоящую визигу, чтоб на зубах пищала? То-то же. В ресторациях тебе подадут соус, а здесь — еду.
Азарт в его глазах был заразителен. Да и, честно говоря, вдруг безумно захотелось именно этого. Простоты. Убраться подальше от позолоты, фальшивых улыбок и византийских интриг. Окунуться в жизнь, где все грубо, зато без двойного дна.
Я глянул на Ивана. Тот, сдвинув брови, просканировал «Фартину», смачно сплюнул в воду и сунул руку за пазуху, поближе к рукояти ножа. Я хмыкнул и подался на уговоры старика.
Иван, игнорируя правила хорошего тона, плечом вышиб дверь, заставив петли жалобно взвизгнуть. Из темного провала навстречу рванула волна: смесь ядреного самосада и перегара. Дым под низким потолком стоял плотной пеленой. Глаза мгновенно защипало.
Гвалт стоял невообразимый. За длинными, выскобленными добела, но все равно липкими столами гудел простой люд: лодочники, грузчики, мелкие приказчики. Стук кружек, пьяные споры, храп уткнувшихся в столешницу — симфония, чтоб ее.
Наше появление сработало как кнопка «пауза». Десятки глаз уставились на мой дорогой сюртук, на бархат Кулибина, на угрюмые физиономии охраны.
Иван молча двинулся к угловому столу. Какой-то подвыпивший мужичонка попытался было возмутиться вторжению, но тяжелая ладонь телохранителя, легла ему на плечо. Легкое сжатие — мужик ойкнул, мгновенно протрезвел и сел. Иван занял позицию спиной к стене, сканируя зал. Егеря застыли кариатидами у входа, подпирая косяки.
Мы с Кулибиным приземлились на лавку. Я положил руки на стол и тут же отдернул — столешница была жирной и липкой. Я брезгливо поморщился. Хотел настоящей жизни? Получи, распишись.
Подлетел половой — рябой шустрый парень с грязным полотенцем через плечо.
— Чего изволят господа? — спросил он, с опаской косясь на Ивана.
— Квасу, — скомандовал Кулибин. — Белого, самого злого, что есть в леднике. И графинчик «хлебного». И пирогов. С луком, с рыбой. Да живей!
Половой исчез в дыму, чтобы через минуту материализоваться с запотевшим графином и глиняными кружками.
Кулибин разлил. Жидкость была мутной, пахла ржаным хлебом.
— Ну, — сказал он, поднимая кружку. — Давай, мастер. Чтоб конструкция стояла и не шаталась.
Глина стукнула о глину.
Глоток обжег горло. Ледяной, резкий, кислый до сведения скул квас ударил в нос, вышибая непрошеную слезу. Следом на стол плюхнулась деревянная доска с пирогами — горячими, лоснящимися от масла. Кулибин с хрустом разломил один, выпустив облако ароматного пара.
— Ешь, — приказал он, отправляя кусок в рот и жмурясь. — Это тебе не французские паштеты.
Я осторожно взял кусок, стараясь не заляпать манжеты. Укусил.