Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 33)

Маленький Доходяга тоже понемногу приходил в себя. Он уже не выглядел как скелет, обтянутый шерстью. Под внимательным присмотром Кати и Прошки, настойчиво выпаивавших его из пипетки молоком и отварами, он начал шевелиться, даже пробовал мяукать — тоненько, почти неслышно, словно скрипка, разучивающая первую ноту. Катя от него не отходила, носилась с ним, словно с ценнейшим бриллиантом. Уголек спал у нее на коленях, зарывшись в шерстяной плед, а его маленькое сердечко, работая уже без аритмии, передавало тепло в девичьи ладони. Мир, рухнувший для Толстого, здесь, в детской, заново строился вокруг крошечного, черного комочка жизни.

Я же чертил механизм для следующего урока с наследниками. Им должно понравится. Уверен.

Глава 15

— Ваня, давай сюда! Аккуратнее, чугун не дрова!

Мой голос прозвенел в Гатчинском парке. Пока мои люди, кряхтя, выгружали из телеги странный инвентарь — пачки просмоленных деревянных брусьев, короткие, тяжелые чугунные балки, ящики с какими-то металлическими шипами и тяжелые молоты, — я уже видел, как на лице Ламздорфа вылезает маска ледяного презрения. Он стоял у Березового домика и наблюдал за нашей «мужицкой» возней.

— Доброго дня, Ваши Высочества, — я отвесил поклон мальчикам, стоявшим рядом с ним. — Сегодня у нас урок практической логистики.

Я выбрал длинную, прямую аллею.

— Представьте, — начал я, — что вы — командующие армией. Вам нужно срочно доставить сто пушек. Дороги размыты. Ваши обозы вязнут в грязи. Враг под стенами. Что делать?

Михаил нетерпеливо выпалил:

— Запрячь больше лошадей! Собрать всех, что есть в округе!

— Лошадям нужно есть, Ваше Высочество. Где вы возьмете столько фуража в разоренной войной местности? И они так же увязнут в грязи.

Николай, нахмурив лоб, подошел к делу основательнее.

— Нужно строить гать. Укреплять дорогу. Класть бревна поперек колеи.

— Правильно, да. Но долго, — отрезал я. — Пока вы будете валить лес и таскать бревна, враг возьмет Гатчину, а вас — в плен. Нам нужен путь, который строится быстро и не боится грязи. И мы его сейчас построим.

Я махнул Ивану. Тот, взяв в руки тяжелый просмоленный брус, водрузил его поперек аллеи. Ему помогали двое его сослуживцев с моего поместья.

— Начинайте укладку! — скомандовал я.

Работа закипела. Мои помощники таскали тяжелые брусья, от которых терпко пахло смолой, выравнивая их и укладывая на землю через равные промежутки. Николай, не выдержав, подошел ближе. Его страсть к порядку взяла верх.

— Криво! — заявил он, указав на один из брусьев. — Этот лежит ниже. И расстояние не то.

Он схватил сажень и принялся вымерять.

— Здесь — два аршина и три вершка. А здесь — два и четыре! Непорядок!

Вот оно. Учится повелевать, аргументирует цифрой. Из него выйдет администратор.

Он принялся командовать Иваном, требуя идеальной параллельности. Мой гигант молча подчинялся тринадцатилетнему «прорабу».

Михаил же откровенно скучал. Таскать бревна ему было не по чину, а мерить — скучно. Он сорвал травинку и принялся жевать ее, с тоской глядя на уток в пруду.

— Михаил Павлович, — окликнул я его. — Армия не может стоять без дела. Назначаю вас командиром бригады по креплению. Ваша задача — скреплять наши брусья с… железными полозьями.

Я указал на стопку чугунных балок, от которых исходил острый металлический запах.

— Прохор, — я повернулся к своему ученику. — Поступаешь в распоряжение Его Высочества.

Глаза Михаила загорелись. Ему дали власть, дали дело.

А этому дай волю — он и в атаку поведет. Я усмехнулся про себя. Нетерпение — его топливо. Главное — направить эту энергию на созидание.

Работа превратилась в азартную игру. Николай, вооружившись уровнем и отвесом, превратился в главного инженера. Он чертил линии, вымерял углы, заставляя Ивана перекладывать брусья по нескольку раз. Михаил же, вообразив себя командиром, строил Прошку.

— Сюда, Прошка! Шип! Бей! Сильнее!

Стук молота о шляпку костыля эхом отдавался в парке. Прошка, высунув язык, вгонял в дерево толстые металлические шипы, крепя поверх деревянных брусьев две параллельные чугунные балки.

Ламздорф наблюдал за этой «мужицкой» возней с нескрываемым отвращением. Он бросал гневные взгляды на Марию Федоровну, которая только подошла. Я поклонился императрице, та ответила улыбкой. Судя по всему, у нее были намерения почитать, но отложив книгу, она с интересом разглядывала происходящее. Она видела, как ее сыновья, забыв про свой высокий статус, с азартом строят что-то непонятное, что-то длинное, прямое и уходящее вдаль.

Я же стоял в стороне, опираясь на трость, и чувствовал себя режиссером, чей спектакль, вопреки всему, начинает обретать форму. На зеленой траве парка медленно, шаг за шагом, вырастала странная, уродливая конструкция: две черные железные полосы на деревянных поперечинах, уходящие за поворот аллеи. Это было похоже на скелет какого-то доисторического змея. Никто, кроме меня, не понимал, что это такое и зачем это нужно. И это было прекрасно. Тайна — лучшая приправа к любому уроку.

Когда последний костыль с «мясным» звуком вгрызся в дерево, на аллее стало тихо. Даже птицы, испуганные получасовой канонадой молотков, притихли.

Перед нами лежало двадцать саженей пути. Для стороннего наблюдателя — уродливый шрам на лице императорского парка: две черные, жирные полосы чугуна, прибитые к грубым брусьям. Но я смотрел на это иначе, так как видел первый стежок, которым мы начинали сшивать расползающуюся по швам, бескрайнюю Империю.

Николай, отложив уровень, прошелся вдоль полотна. Он шагал, заложив руки за спину, и внимательно смотрел под ноги, выискивая малейшую неровность. Его педантичная натура ликовала: геометрия радовала глаз.

— И ради чего мы испортили газон, мастер? — Ламздорф подошел, брезгливо тыкая носком сапога в деревянную поперечину. — Чтобы их Высочества спотыкались?

— Ради победы над пространством, генерал. Иван!

Мой помощник, ухмыляясь в бороду, подкатил к началу пути тележку: низкую, крепко сбитую платформу на четырех маленьких чугунных колесах. Его сослуживцы помогли ее поставить на «колею».

— Обратите внимание, Николай Павлович, — я указал тростью на колесо. — Видите выступ с внутренней стороны? Это реборда. Она не дает колесу соскочить с пути, как бы быстро мы ни ехали.

— Иван, грузи! — скомандовал я.

Ваня, крякнув, легко подхватил нашу модель пушки-единорога, которую мы собирали на прошлом уроке, и разместил на платформе. Вместе с лафетом и ящиком «ядер» вес выходил солидный — пудов пять, не меньше. К этому добавили еще пару чугунных чушек, доведя нагрузку до веса взрослого мужчины.

— Михаил Павлович, — я повернулся к младшему. — На прошлом занятии вы едва оторвали гирю от земли. А теперь попробуйте сдвинуть этот груз. Одним пальцем.

Михаил посмотрел на меня недоверчиво. Вес на платформе был в пять раз больше той злосчастной гири. Он уперся ладонью в борт платформы, приготовившись к борьбе, набрал воздуха в грудь… и едва не упал носом вперед.

Платформа поплыла.

Чугун по чугуну, да еще смазанный салом, давал ничтожное трение. Тяжелая конструкция покатилась легко, набирая ход от легкого толчка. Михаил расхохотался, догнал тележку и толкнул ее обратно.

— Это магия? — спросил он, глядя на колеса.

— Физика, Ваше Высочество. Гладкая дорога, твердое колесо. Мы убрали главное препятствие — неровности земли. На такой дороге одна лошадь утянет столько же, сколько десять лошадей по брусчатке.

— Но где же лошадь? — резонно заметил Николай, оглядываясь.

Я глубоко вздохнул. Настало время главного калибра.

— Тащите Зверя.

Иван и Прошка, сняв с телеги парусину, открыли нашему взору то, ради чего я не спал три ночи, а Кулибин сжег себе брови.

Это был уродец. Франкенштейн от механики. На низкой раме громоздился медный котел, склепанный из листов кровельной меди — другого материала под рукой не оказалось. Он напоминал раздувшийся, беременный самовар, уложенный на бок. Сзади торчала топка, спереди — труба, похожая на шею ощипанного гуся. Но самым главным было сердце машины — сложная система блестящих стальных рычагов, шатунов и ползунов, соединяющих единственный цилиндр с задними колесами.

— Господи, помилуй… — перекрестился Ламздорф, отступая на шаг. — Что это за чудовище?

— Это, генерал, «Самокатная паровая машина», — торжественно объявил я, хотя про себя мы с Кулибиным звали его просто «Пыхтун». — Модель. Прототип. Собрана гением русского механика Ивана Кулибина.

Агрегат встал, как влитой, тяжело осев на рессорах.

— Прошка, воду! Иван, уголь!

Я открыл топку. В отличие от настоящих паровозов будущего, здесь топка была крошечной, капризной. Мы засыпали туда специально отобранный древесный уголь — он давал жар быстрее и чище.

— Николай Павлович, — позвал я цесаревича. — Ваша честь зажечь огонь Прометея.

Николай принял от меня факел. Он колебался секунду, глядя в черное жерло топки, но любопытство пересилило осторожность. Огонь лизнул уголь.

Началось самое томительное — ожидание.

Это не заводная игрушка: повернул ключ и поехало. Пару нужно родиться.

Сначала ничего не происходило. Аппарат стоял мертвым грузом, только от топки начал расходиться жар, заставляя воздух дрожать. Ламздорф уже начал победно ухмыляться.

Но вот внутри котла что-то глухо булькнуло. Потом еще раз. Медные бока начали издавать странные звуки — металл расширялся, потрескивая. Из неплотных стыков (Кулибин ругался страшно, но лучше сделать не успели) потянулись тонкие струйки белого пара.