Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 35)

Я крепче перехватил рукоять трости.

Тень отделилась от ствола дуба. Следом — вторая. И третья, возникшая прямо за спиной, отрезая путь к конюшням.

Они двигались молча, слаженно, без театральных «кошелек или жизнь». Никаких пьяных выкриков. На лицах — тряпки с прорезями для глаз. Как они сюда проникли? Где моя хваленная Толстым охрана?

— Брать живым, — хрипнул один из них, тот, что был выше остальных.

Я попытался отступить, выставить трость вперед, но споткнулся о Прошку. Враг налетел на меня всей массой, сбивая дыхание. Прошка повалился вместе со мной на землю. Земля ушла из-под ног. Я больно ободрал ладони. Ученика схватили и зажали рот рукой. Мне сунули кляп.

— Руки крути! Вяжи его! — сипел нападавший, наваливаясь на меня.

Я дернулся, пытаясь перевернуться. Бесполезно. Меня прижали к земле, заламывая руки. Второй бандит уже наматывал веревку на мои запястья, а третий, высокий, держал Прошку и наблюдал.

Это конец? Вот так глупо, в собственном саду, после триумфального урока? Меня утащат, бросят в подвал, выпытают секреты сплавов, а потом найдут в Неве с камнем на шее?

Глава 16

Звериный рев, способный, поднять мертвецов, разорвал воздух. Земля под моей спиной дрогнула, передавая вибрацию от падения чего-то очень тяжелого.

Иван. Мой верный медведь не пошел спать.

Самого удара рассмотреть не удалось, до слуха донесся только тошнотворный звук — похожий на то, как кузнечный молот встречается с гнилой тыквой или кулак размером с пивную кружку — с человеческим лицевым хрящом. Тяжесть исчезла с моей груди мгновенно. Душегуб, прижимавший меня к земле, вскочил к противнику. Иван отбросил дальнего от меня, тот с придушенным визгом отлетел в сторону, ломая собой кусты разросшегося крыжовника и оглашая окрестности треском сучьев.

— Ах ты ж, дьявол!.. — второй тать, бросив веревку, выхватил из-за кушака что-то гибкое и увесистое. Кистень. Или свинчатка в кожаном чехле.

В саду закипела свалка. Иван вел бой, игнорируя всякую технику боя, он работал как лесоруб на просеке или как запущенный на полные обороты гидравлический пресс. Схватка набирала обороты.

Кряхтя от боли в пояснице, я перекатился на бок, пытаясь вернуть вертикальное положение. Трость валялась в шаге, поблескивая в лунном свете.

Третий, очевидно главарь, мгновенно оценил смену положения. Сражаться с разъяренным гигантом в его планы не входило. Он принял единственно верное решение для профессионала — ликвидировать цель и раствориться в темноте. Он повернулся ко мне.

Блеск стали. Стилет. Длинное, граненое лезвие, созданное венецианскими мастерами специально для того, чтобы раздвигать кольца кольчуги или пробивать плотные дворянские колеты. Главарь наклонился в мою сторону. В единственном глазу, видном в прорези бархатной маски, не читалось злобы. Это просто работа.

— Прости, ювелир, — шепнул он, занося руку для колющего удара.

Иван, занятый переламыванием хребта второму нападавшему, не успевал. Мне удалось высвободить левую руку, которую душегубы не успели толком привязать. Пальцы, сбитые о гравий, судорожно скребли землю, пока не наткнулись на рукоять.

Главарь уже начал выпад. Времени на то, чтобы встать в стойку или уйти перекатом, не оставалось. Я просто выставил трость перед собой, словно пику пехотинца, целясь концом трости в живот убийцы.

Большой скользнул по глазу саламандры. Предохранитель сдвинулся вниз.

Палец вдавил спуск.

Предательский удар молоточка по кресалу прозвучал достаточно громко. Ожидаемого рева пламени не последовало. Форсунка молчала.

Под маской душегуба расплылась ухмылка. Опытный мясник, нутром почуял техническую заминку и перехватил стилет обратным хватом, готовясь вскрыть меня, как консервную банку.

В мозгу лихорадочно замелькали чертежи. Проклятая кустарщина! Загустевшая на холоде смазка или прикипевший от времени игольчатый клапан? Без техобслуживания такое оружие не способно выполнять свои функции, даже с учетом того, что её проектировал гений вроде Кулибина. Кинетической энергии пружины не хватило, чтобы пробить засор. Системе требовалось грубое внешнее воздействие.

Острие стилета зависло в дюйме от моего горла. У меня оставалась доля секунды, пока нейроны его мозга посылали сигнал руке завершить начатое.

Нажимать на спуск снова было бессмысленно. Вместо этого, все еще лежа на земле, я со всей силы ударил набалдашником трости о камень дорожки.

Удар встряхнул закисший механизм. Внутри головы Саламандры что-то клацнуло, вставая на место.

Я вдавил челюсть саламандры во второй раз. Вовремя.

П-ф-ф-шшш!

Звук напоминал выброс пара из пробитого котла высокого давления, только многократно усиленный эхом парка. Форсунка плюнула содержимым резервуара. Кремниевое колесико высекло сноп искр.

Хлопок!

Голубовато-желтое облако пламени, гудя, ударило снизу вверх. Прямо в грудь и лицо нападавшего. Жидкий огонь облепил сюртук, вцепился в маску, превращая ткань в пепел.

Ночь разорвал вой, от которого должны были полопаться стекла в оранжерее. Даже Иван, занесший пудовый кулак для очередного удара, остановился, глядя на пляшущий сгусток огня. Главарь выронил стилет. Он молотил руками по лицу, пытаясь сорвать горящую тряпку, но химическая смесь уже въелась в кожу. Превратившись в живой факел, он исполнял жуткий танец смерти на гравийной дорожке.

В воздухе был тошнотворный запах паленого мяса и жженой шерсти. Желудок скрутило спазмом.

— Горит! Горит! — выл он, падая в траву и катаясь по ней в тщетной попытке сбить пламя.

Я отшвырнул трость, словно она была ядовитой гадюкой. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Адреналин уходил, оставляя взамен слабость.

Ваня, бросив обмякшее тело своего противника, подскочил к горящему. Сорвав с себя кафтан, он набросил его на пылающего человека, сбивая пламя грубыми и эффективными движениями — рефлексы человека, привыкшего тушить пожар. И откуда такие навыки?

Грохот распахнувшейся двери совпал с новым приступом моей дурноты. На крыльцо, размахивая тяжелой каминной кочергой, выскочил Прошка. Жестяной фонарь в его левой руке описывал безумные дуги, выхватывая из темноты пляшущими тенями то кусты сирени, то окровавленного Ивана. Растрепанный мальчишка, с глазами размером с чайные блюдца, успел вооружиться первым, что попалось под руку.

— Григорий Пантелеич! Дядя Ваня! — заорал он срывающимся фальцетом, воинственно потрясая чугуниной. — Я сейчас! Я им задам!

Картина, открывшаяся ему, заставила мальца открыть рот: лежащие вповалку тела, Иван, душащий огонь дымящимся кафтаном, и я, сидящий в дорожной пыли.

— Всё, Прохор. Всё, — собственный голос показался мне чужим. — Опоздал ты к баталии.

Взгляд упал на трость. Саламандра лежала в мокрой траве, из ее наконечника все еще вился сизый дымок. Мой «выдох» оказался эффективным. Еще секунда промедления — и ювелир стал бы историей.

— Ваня, — позвал я. Великан поднял голову от стонущего, дымящегося куска плоти, который еще минуту назад был опасным убийцей. — Тащи их в ледник, возле лаборатории. Всех троих. Того, что в крыжовнике, проверь.

Прошка подбежал, обводя огромными глазами место схватки.

— В ледник, — повторил я. Откат накрывал с головой. — И веревки. Нам предстоит долгая и содержательная беседа.

Опираясь на плечо подоспевшего Прошки, я поднялся. Мальчишка дрожал, прижимаясь к моему боку, но кочергу из рук не выпускал. Он был готов защищать учителя до последнего.

— Вы как, Григорий Пантелеич? — шепнул он, с ужасом косясь на обгорелое тело.

— В норме, Проша. Просто наука… она, знаешь ли, иногда требует жертв.

Я посмотрел на темные окна своего особняка.

В этот момент послышался грохот, по своей мощи сравнимый с ударом молота по пустой бочке. Раскатистый бас армейского кремневого мушкета, донесшийся со стороны восточного флигеля, не шел ни в какое сравнение с жалкими хлопками карманных пистолетов. Сторожевая вышка подала голос.

От неожиданности пальцы сжали рукоять трости, а Прошка, пискнув, впечатался в мой бок, выставляя кочергу как единственную защиту от невидимой угрозы.

— Часовой! — выдохнул мальчишка, стуча зубами. — Барин, это сигнал!

Тишину ночи разорвал топот десятков подкованных сапог, лязг амуниции и отрывистые, лающие команды, эхом отлетающие от каменных стен.

— В ружье! Вторая смена — к воротам! Егеря — перекрыть периметр! Живее, черти полосатые, живее!

Властный и яростный голос графа Толстого перекрывал общую суматоху. Так командуют на редутах под картечью.

— Прошка, в дом! — рявкнул я, перекрикивая нарастающий гул. — Запрись с Анисьей в кладовой и носа не кажи, пока не позову!

Мальчишка открыл было рот чтобы возразить, но, наткнувшись на мой взгляд, развернулся и юркой ящерицей шмыгнул в приоткрытую дверь.

Мы с Иваном остались одни посреди аллеи, в окружении стонущих тел поверженных врагов.

— Ваня! — пальцы впились в плечо телохранителя. В голове встали на место разрозненные факты. Шумная атака в лоб, театральные крики, возня на гравии… — Это был отвлекающий маневр.

Иван насупился, его лобастая голова медленно повернулась к темному массиву парка, скрывающему хозяйственные постройки.

— Лаборатория, — осознание прошибло меня. Цель не я.

Он сгреб двоих — первого, оглушенного ударом, и второго, валяющегося без сознания, проворно связал их обрывками веревок, оставленными нападавшими. С тоской посмотрев на в темень, где наверняка улепетывал последний нападавший, мы рванули в обход дома.