Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 36)

Моя трость выбивала по гравию бешеную стаккато. Легкие горели.

Едва мы завернули за угол особняка, худшие опасения подтвердились. У входа в полуподвальное помещение мелькали силуэты. Четверо или пятеро. Работали профессионально, без лишней суеты и разговоров. Один ковырялся в замке массивной, обитой железом двери, двое других уже разматывали просмоленные факелы, распространяя вокруг едкий запах дегтя.

Шум заставил их обернуться. В лунном свете блеснула сталь пистолетных стволов.

— Вали ювелира! — крикнул один, вскидывая руку.

Но нажать на спуск им было не суждено.

Темноту со стороны дровяных складов вспороли четыре яркие вспышки. Слитный залп ударил по ушам. Вспышки пороха на мгновение выхватили из мрака фигуры стрелков в темно-зеленых егерских мундирах.

Люди Толстого. Его «потешный полк», над которым потешался сам граф. Сейчас эти «игрушечные солдатики» показали волчий оскал. Выйдя из тени, они заняли тактически грамотные позиции за поленницами и углами зданий, создав смертельный сектор перекрестного огня.

Двое поджигателей упали сразу, словно марионетки, у которых перерезали нити. Свинцовые пули такого калибра не оставляют шансов на короткой дистанции. Остальные, мгновенно оценив изменение баланса сил, бросились врассыпную, ища спасения за стволами вековых лип.

— Держать! Не дать уйти в лес! — командовал усатый сержант, перезаряжая нарезной штуцер с механической точностью автомата. — Огонь по готовности!

Завязалась перестрелка. Пули с чмокающим звуком вгрызались в древесину, сбивали щепу с обшивки флигеля, рикошетили от камней фундамента. Воздух наполнился удушливым ароматом сгоревшего пороха — запахом войны, который невозможно спутать ни с чем.

Я вжался спиной в шершавую стену флигеля, стараясь слиться с кирпичной кладкой. Иван навис надо мной скалой, закрывая своим телом от шальных пуль. Его кулаки сжимались и разжимались — он жаждал схватки, но лезть с голыми руками под свинцовый дождь было бы глупостью.

Нападавшие поняли, что попали в капкан. Мышеловка захлопнулась раньше, чем они успели чиркнуть огнивом. Расчет на то, что дворовые люди графа будут пьянствовать или спать, рассыпался о железную дисциплину, которую Федор Иванович с фанатизмом вколачивал в своих людей.

— Отходим! К реке! Уходим! — заорал кто-то из бандитов, осознав тщетность сопротивления.

Тени метнулись прочь, огрызаясь беспорядочными выстрелами в темноту. А их оказалось больше чем показывал раньше свет факела.

И тут на авансцену вышел сам Федор Иванович Толстой.

Он буквально вынырнул из кустов сирени, отрезая путь к отступлению. Вид он имел устрашающий: расстегнутый сюртук, взъерошенные волосы и целый арсенал при себе. По два пистолета в руках, еще пара торчит за поясом, и, кажется, я заметил рукояти за голенищами сапог. «Американец» во всей красе.

— Стоять, канальи! — его бас перекрыл шум.

Один из беглецов, не сбавляя хода, вскинул пистолет. Грохнул выстрел. Пуля сбила кору с дерева в дюйме от виска графа, осыпав его щепой. Толстой даже не моргнул. Он выстрелил в ответ — не целясь, навскидку, как заправский бретер.

Человек схватился за бедро, его ногу выбило из-под него кинетической энергией пули. Он закрутился волчком и рухнул в траву, выронив оружие.

— Живьем! — заорал Толстой, медленно, с грацией хищника шагая к подранку. — Этого брать живым! Остальных — на тот свет!

Егеря сорвались с мест. Лес наполнился треском ломаемых веток и удаляющимися хлопками выстрелов. Но меня интересовал тот, кто лежал на траве, скуля и зажимая простреленную ногу.

Толстой оказался возле него первым. Точным ударом сапога он отшвырнул валяющийся пистолет в сторону, затем наступил на здоровую руку бандита, вдавливая её в землю каблуком.

— Ну, здравствуй, голубь, — прорычал граф, наклоняясь к перекошенному от боли лицу пленника. — Чьих будете?

Раненый оскалился, обнажая желтые зубы, и смачно плюнул в сторону начищенного сапога Толстого.

— Хамишь? — граф усмехнулся. — Ничего. Ночь длинная, а в подвале отличное место для бесед. Ты запоешь, дружок, запоешь.

Минуло полчаса, и хаос боя начал медленно превращаться в организованный беспорядок. Усадьба напоминала разворошенный муравейник, обитатели которого, оправившись от шока, принялись латать бреши. Парадный холл превратился в полевой лазарет, пахло металлическим душком свежей крови. Бледная как полотно Анисья, безостановочно крестилась, но действовала споро: таскала медные тазы с горячей водой и драла на бинты дорогое голландское полотно — хозяйские простыни нынче пошли в расход без счета.

Тела нападавших, превратившиеся из грозных врагов в бесформенные кули, снесли к каретному сараю и накрыли грубой рогожей. Тех троих, что пытались взять меня у входа, тоже приволокли на хозяйственный двор. Третий, оказывается, валялся в кустах без чувств — Ваня знатно его приложил. Мой «огненный» визави, вопреки всему, цеплялся за жизнь с упорством таракана. Сейчас из подвала, куда его определили под надзор Ивана, доносился вой: местный коновал, пытаясь спасти шкуру (в прямом смысле), щедро смазывал ожоги гусиным жиром.

Главный же трофей — подранок, добытый лично Толстым, — возлежал на бархатном диване в гостиной, пачкая обивку кровью и грязью сапог.

Алексей Воронцов влетел в комнату, спустя сорок минут после первого выстрела. Мундир застегнут наспех, шейный платок сбился, лицо — маска, в которой горели колючие глаза. От него веяло тревогой.

— Жив? — коротко бросил он, сканируя меня взглядом с головы до ног, ища скрытые раны.

— Относительно, — я сел в кресло. Адреналиновый коктейль перегорел. — Спасибо трости. Ивану. И твоей гвардии, Федор Иванович.

Толстой, возвышающийся над пленником подобно языческому идолу войны, фыркнул. Он методично протирал пистолет помятой ветошью. Вид у графа был дикий и торжествующий — он наконец-то получил свою порцию адреналина. Маньяк, а не офицер.

— Я ведь чуял, Григорий, нутром чуял! — возбужденно заговорил он, жестикулируя оружием. — Мне два дня докладывали о каких-то рожах в лесу. Я, грешным делом, думал, они на полигон полезут, именно так больше копошились. Там и засаду выставил, ждал, мерз как собака. А они, канальи, решили с головы зайти! Прямо в парадное! Хорошо, караул у меня вымуштрован, на звук выстрела пошли, не дожидаясь команды.

Он наклонился к распростертому телу, хищно раздувая ноздри.

— А ты сомневался в моих «потешных», — хмыкнул он. — Вот она, охота, прямо у тебя в гостиной, на персидском ковре! Кабы мои ребята порох сухим не держали, горел бы ты сейчас вместе со своими чертежами синим пламенем, как швед под Полтавой.

Пленник пребывал в беспамятстве. Болевой шок и кровопотеря сделали его куклой. Лекарь, сделал свое дело, перетянул бедро и наложил тугую повязку.

Толстой, как-то странно смотрел на пленника и будто желая проверить догадку, вскочил и подошел к раненному.

— Давайте поглядим, что это за птица к нам залетела, — Толстой без тени брезгливости, рывком рванул грязный ворот рубахи на груди раненого.

Ткань с треском лопнула. Обнажилось жилистое, перевитое мышцами тело, испещренное шрамами — летописью бурной и жестокой жизни. Но внимание привлекли не следы ножей.

На правом плече, чуть ниже ключицы, синело уродливое, расплывшееся пятно. Татуировка. Но нанесенная не тонкой иглой мастера, а вбитая варварским способом — порохом и иглой, а то и каленым железом. Литера «В», перечеркнутая косым крестом.

Воронцов, поднеся к лицу пленника шандал со свечами, вгляделся в синюшный узор.

— «Вор», — прошелестел он, отстраняясь, будто от чумного. — Клеймо. Порох, втертый в надрезы.

— Не совсем, Алексей, — пророкотал Толстой, бесцеремонно выкручивая запястье бандита. На внутренней стороне предплечья, среди вздувшихся жил, проступили иные знаки — грубые, выжженные, словно инвентарный номер на скотине.

— «Н. Р. 1801».

Толстой переглянулся с Воронцовым.

— Нерчинские Рудники, — расшифровал граф. — Это тебе не хитрован с рынка, Григорий. И не разбойник с большой дороги, а беглый каторжник. Из тех, кого ссылают на вечное поселение в норы за душегубство. Варнак. Зверь в человечьем обличье.

Он выпрямился, оглядывая нас.

— Такие волки по Петербургу просто так не гуляют. Их нельзя нанять в кабаке за штоф сивухи.

Взгляд прикипел к синим литерам на коже. Нерчинск. Свинцово-серебряные рудники. Каторга. Урал. Сибирь. Выстроилась логическая цепь. Слишком грубо для конкурентов-ювелиров, слишком грязно для французской разведки, слишком масштабно для случайности. Корпоративная война по правилам девятнадцатого века.

— Ермолов, — прошептал я.

Воронцов резко развернулся, звякнув шпорами:

— При чем тут он?

— Пакет, — я устало потер переносицу, чувствуя, как пульсирует висок. — Конверт с сургучной печатью, уехавший с юным прапорщиком. Ревизия уральских заводов. Я нашел, где они воруют, дал Ермолову в руки факты, которыми он может прижать хвост всей этой горнозаводской кодле.

Воронцов снова переглянулся с Толстым.

— А у этой своры, как выяснилось, руки длиннее, чем мы думали, — продолжил я, глядя в огонь камина. — Они знают. И знают, кто копает. Вопрос лишь в скорости реакции: либо у них свой человек в штабе Ермолова, либо… они перехватили курьера. Того молодого мальчика-прапорщика.

Толстой присвистнул.