Виктор Фёдоров – Тень изначальных (страница 47)

Он попытался улыбнуться.

– Справедливо.

– Что касается той фразы, это были ее последние слова. Сама я не помню, мне было всего три года. Отец не любил рассказывать о тех днях, но именно эту деталь упоминал часто. Она уже знала, что осталось недолго, может, хотела уйти с красивой строчкой на устах. Но папа держался за эти слова всю оставшуюся жизнь. И когда я была ребенком, и гораздо позже, ближе к концу. Иногда все было совсем плохо, но уверенность, что стоит смотреть в будущее, не оглядываясь в прошлое, в итоге помогла ему выкарабкаться. Жаль, что слишком поздно.

– Поэтому ты…

Ани не дала договорить:

– В тот день, когда эти слова перелетели через порог, меня почти парализовало. К вопросу, откуда он мог их знать, добавилась еще одна загадка: к чему это было сказано? Потом моя лавка сгорела.

Эдвин едва сдержался, чтобы вновь не выплеснуть из себя ничего не значащие извинения.

– В тот момент эта фраза казалась мне путеводной, помогла оправиться после пережитого, как и моему отцу когда-то. Я решила, что ничто не происходит без причины, а вместо того, чтобы горевать об утраченном, стоит двигаться вперед, без сомнений. Легче сказать, чем сделать. И теперь мы еще так далеки от конца пути, а я чувствую, что уже не справляюсь.

– Ты не видела меня, когда мы с Сэтом покинули деревню. В сравнении со мной тогдашним – ты отлично справляешься.

Она опять подняла на него глаза.

– Что изменилось с тех пор? Что ты сделал, чтобы вновь обрести твердую почву под ногами?

«Понял, что могу умереть в любой момент».

Этого Эдвин говорить не стал.

– Ничего. Просто научился притворяться. – Вспомнив разговор с Гаазом накануне, он добавил: – И то не очень хорошо.

Торговка смотрела на него еще несколько секунд. Затем кивнула. Раздался хруст, заставивший юношу вздрогнуть, Сэт возник за спиной.

– Долго возитесь, – посмотрел на юношу, – пора.

– Секунду. – Эдвин вцепился в неподатливый куст и наконец выкорчевал его из земли. Вялым жестом потряс им в воздухе.

– Потрясающе. – Лис сложил руки на груди.

– Не хочу вас расстраивать, но в дальнем кострище и так есть сухие ветки. – Гааз тоже подошел поближе.

Ани уставилась на него.

– И ты говоришь это после того, как мы почти четверть часа копались в грязи, пытаясь найти для розжига хоть что-то?

Юноша ничего говорить не стал, но в знак солидарности с этим мнением разжал ладонь, несчастный кустик повалился обратно на землю. Парацельс начал что-то отвечать, но потом все произошло очень быстро.

Эдвина с силой отбросило в сторону, он взвыл, приложившись затылком о камень. Сэт толкнул его с такой силой, словно хотел сбросить с обрыва. Мир закачался и на мгновение померк. С силой покрутив головой, юноша понял, что проблемы не с глазами, пространство вокруг заволокло дымкой. Едкие клубы быстро расползлись по только что девственно-чистому плато. Где-то далеко встревоженно заржали лошади.

Все еще не понимая, откуда они взялись, он активно зашарил ладонями по земле, боясь случайно улететь вниз. Где-то сбоку раздался глухой звук, затем еще раз, словно кто-то вонзил черенок лопаты в землю. Лишь наткнувшись на источник шума и едва не порезав руку, Эдвин осознал, что сжимает в руке болт. Треклятый арбалетный болт!

Замешательство стоило дорого. Третий болт не издал никаких звуков, в плоть юноши он вошел абсолютно бесшумно. Ногу пронзило болью, юноша подавился криком. Вновь повалился ничком, едва не ударившись лицом о камень. Штанина начала быстро намокать, теплые струйки побежали по бедру. Не надо было даже смотреть на рану, чтобы понять: дело плохо. Где же остальные…

Мысли о других вытеснила крепкая рука, взявшая его за воротник. К шее приникло лезвие, кожа покрылась мурашками, несмотря на то, что бедро горело. Неизвестный приподнял его над землей и неожиданно женским вкрадчивым голосом проговорил:

– Старый лис, можешь сколько угодно скакать по каменному пятачку. Вот только твои друзья не столь ловки и дерзки.

Тишина, дым начал постепенно редеть, вокруг проступили силуэты. Тот же голос добавил:

– Я слышала, ты всегда стоял горой за своих людей. Тем лучше.

Лезвие вжалось глубже, Эдвин против воли сглотнул. В словах прозвучавших над ухом слышалась холодная расчетливость:

– Пришло время поговорить.

Интерлюдия. Соблюдение постулатов

Человек на стуле был залит кровью. Рубаха, больше похожая на половую тряпку, влажно облепила худое, угловатое тело. Волосы растрепались и торчали во все стороны неаккуратными космами. Оба глаза заплыли (левый куда больше, чем правый), на лице не было живого места, одно ухо было вывернуто. Разбитые губы кривились в страдальческом изгибе, дополняя гримасу боли на физиономии пленника. Костлявые руки безвольно лежали на подлокотниках, ни одного ногтя на них не осталось. Запястья, как и лодыжки, были небрежно примотаны к креслу обрубками веревки, натертая кожа темнела под узлами.

Джеррен внутренне содрогнулся. Руки он заложил за спину, ногти до боли впились в ладони. Пленник был нехорошим человеком, это он знал точно. Молва о плохих деяниях порой разносится куда быстрее, чем хотелось бы. Но еще стремительнее Мир облетают новости о чужих неудачах. Это мужчину и сгубило.

Но несмотря на это, Джеррен держался из последних сил, глядя, как ломаются тело и дух пленника. Сначала одно, потом другое. Теперь существо на кресле напоминало лишь изломанную человеческую оболочку, сосуд для остатков жизненных сил, не более. Хью почти уничтожил этого человека. А ведь еще не было задано ни одного вопроса и не было получено ни одного ответа. А ответы были очень нужны. Поэтому Джеррен терпел.

Всю юность и молодость он провел в казармах кадетского корпуса. С детства Джеррен был куда крупнее сверстников, но честно признавал, что явно уступает им в количестве мозгов. Он не был идиотом, нет. Просто понимал, что есть те, кто исполняет приказы, и те, кто эти приказы выдумывает. Рассудив, что явно не относится ко вторым, юноша понял: явных путей с задворок столичных трущоб два: стать бандитом или солдатом. Он выбрал второе.

Казалось бы, не зря. Долгие годы подготовки, марша и тренировок пришлись ему по душе; оглядываясь назад, Джеррен не хотел бы ничего изменить. До определенного момента. Готовность следовать приказам привела его в это самое место. В темную комнату, скудно освещенную десятком свечей. Посреди которой стоял стул с изломанным пленником.

На нечто большее, чем стать обычным городским стражником, он не рассчитывал. Поэтому приглашение в гвардейский корпус обухом ударило по голове. Даже не показалось странным, что в тот месяц он перевелся в одиночестве, да еще и так быстро. Без лишней бумажной возни и болтовни. Джеррен до сих пор помнил свой трепет, когда впервые провел ладонью по серебру доспеха, который ему вскоре предстояло надеть. И помнил свое изумление, когда таким же серебром блеснул протянутый ему кинжал.

Теперь-то он понимал, что паутинка преданности плелась вокруг аккуратно и чинно. Первые два года его не трогали, лишь помогали ползти вперед по солдатской лестнице. Приучили слушать приказы конкретных людей и игнорировать пожелания других. А затем – настоящий подарок. Перевод в полк, во главе которого стояла легенда. Каждый в столице знал это имя, многие знали и кличку, но гвардейцы меж собой почтительно говорили лишь одно слово: генерал. И все сразу понимали, о каком генерале идет речь, даже спустя столько лет.

Джеррен отправился на восток, а блестящий серебром кинжал поехал вместе с ним, ножны были крепко обернуты тряпицей. Сказали, что так надо? Значит, надо. Применять оружие за весь долгий срок владения так и не пришлось, и поэтому все было в порядке. Наверное.

К тому времени полк квартировался в Теодоре уже кучу лет, но он влился в новый отряд так, словно служил там с самого начала. Тем гаже было постоянно давить в голове мысли о том, что попал он туда не просто так. Но дни складывались в недели, а недели в месяцы, и подобные размышления отошли на второй план. До поры.

Когда его выдернули из постели посреди ночи и сказали немедленно собираться, Джеррен всполошился. Еще больше всполошился, узнав, что его включили в небольшой отряд под прямым командованием генерала. На словах. А на деле…

Роше ему никогда не нравился. Пусть пересекались они не столь часто, но этот хлыщ всем своим видом демонстрировал непринятую в солдатской среде надменность. Будто знал что-то, о чем остальные и не догадывались. Войско шепталось, но адъютанту генерала все спускали с рук. А когда выяснилось, что они, Джеррен и Роше, одного поля ягоды, гвардеец лишь с тоской вздохнул. Но не удивился.

С куда большим грузом на душе он вынул из свертка давно забытый кинжал. Где на этом пути он может сгодиться – гвардеец понятия не имел, но приказу подчинился, взял с собой. Скрепя сердце. И кто знает, может, благодаря клятому оружию он и был жив. Ведь как противостоять человеку, который владел талантами, куда более мерзкими и не поддающимися описанию? Он чурался блеска кинжала, но, когда вор возник за спиной, полоснул не задумываясь. Словно чужая рука направляла его движения в тот момент.

Впрочем, Джеррен все равно проиграл. Даже дважды. В короткой схватке с беглецом искривившийся навсегда нос теперь служил напоминанием. И в битве с самим собой. С того дня на душе у гвардейца не было покоя. В конце концов паутинка лопнула. Ушли в небытие все годы, проведенные в сплетенном вокруг него коконе. Джеррен сбросил сдерживающие его оковы и пошел на поклон. Был готов понести наказание. И сейчас, глядя на корчившееся на кресле тело, он понимал: приговор уже приведен в исполнение, и до искупления еще далеко. Но он терпел. Ради генерала.