Виктор Фёдоров – Кратеры Симфареи (страница 63)
Старик поднял брови:
– Что расскажете следующим? Сколько волос у Вильгельма на безымянном пальце? Мою болтовню можно приравнять к старческим воспоминаниям, но ваши познания, связанные как с историей, так и с нынешним положением дел в гвардии, впечатляют. Столица подослала ко мне главного по гарнизону помочь углубить колодец? Под личиной бродяги и с ребенком, для отвлечения глаз.
Эдвин нахмурился, услышав про «ребенка», Сэт демонстративно оглядел себя.
– Похож на бродягу? Жаль, оставалась надежда, что выгляжу вполне пристойно. – Вор помрачнел. – А что касается остального… Иногда мне кажется, что я тоже живу воспоминаниями.
– Зря. С каждым днем все, что ждет меня впереди, истончается, бледнеет, становится все менее важным. А прошлое, наоборот, вспыхивает в голове ярче, чем когда-либо. Это время придет. А пока – живите настоящим.
Восприняв это как тост, старик вновь взялся за бутыль. Наполнил две рюмки, вопросительно посмотрел на юношу. Эдвин покачал головой. Напиваться вдвоем со стариком он не собирался, впереди был долгий путь. Даже жаль, что организм Сэта не воспринимает алкоголь. Настойка могла притупить кашель – в их деревне с наступлением зимы все только так и лечились. Впрочем, чтобы подлечиться, необязательно было даже болеть. Словно в подтверждение его мыслей, старый вор задохнулся в очередном приступе, стол закачался, котелок издал равномерный гул. Старик поднял брови, но комментировать не стал. Они выпили. Вор вытер губы рукавом, вытирал ли он кровь или капли пойла – Эдвин не успел увидеть.
– Восточный пик. Как к этому пришло? Я слышал много рассказов о том, как все закончилось, а вот как начиналось… Интересно услышать мнение того, кто был там.
Старик взял стручок зеленого лука, задумчиво пожевал.
– Не говорят, значит… Немудрено. Вопрос не как, а почему. А ответ прост. Вильгельм – самодовольная сволочь. Во всяком случае был тогда.
Эдвин вздрогнул. В его деревне уважительно поминали даже городскую стражу, что уж говорить про гвардейцев или самого владыку. Конрад же рубанул с плеча.
– …военная компания шла к концу, восточные земли были последними, кто не склонился перед Вильгельмом. Остальных либо разбили, либо подкупили, либо и то и другое вместе. Восточный пик – крайняя точка по правой части континента, если смотреть по картам. Мост на полмили уходит в океан и упирается в скалу, на которой высятся башни замка. К тому моменту вся знать сбежала оттуда месяц как. Гвардия безжалостно прошлась по подступам, стало ясно, что пик не выстоит. Пошел слушок, что крепость опустела, приходи и забирай. Заманчиво, верно? Мне еще тогда это казалось полной глупостью, как и Эйгону. Восточники всегда были тверже, чем гвоздь для гроба. Но указ Вильгельма был ясен – кто сможет выступить против? Приказ был дан, мы пересекли мост, никаких проблем, все верно. А затем капкан захлопнулся.
Старик почесал переносицу, потянулся к бутылке, одернул руку.
– Захлопнулся, да… Знать-то сбежала, спасая свои задницы и положение, потом ходили на поклон, пытались урвать обратно хотя бы родовые дома. А те, кому терять было уже нечего, не смирились. Последние оставшиеся от восточного войска; когда мы вошли в крепость, было уже поздно. Тех, кто остался на той стороне, перебили, а между нами и Миром теперь стояло почти две тысячи человек. Всем известно, что при желании крепость можно оборонять месяцами. Но то, если у тебя сотня человек активного состава и кладовые набиты запасами. А нас было тридцать шесть. А все полезное, включая еду и воду, из крепости предусмотрительно реквизировали.
Эдвин вновь решился на вопрос:
– Прошу прощения, а какой толк? Я мало разбираюсь в подобном, но вы сказали, что война уже шла к концу. Что могут сделать две тысячи человек против всей остальной страны?
– Ничего, в том и дело. Особенно против страны, построенной на крови. Наивные, они думали, что смогут выторговать хоть что-то. То были простые расчеты. По ним мы не продержались бы и пары недель. Даже если бы Вильгельм бросил людей на подмогу сразу, помощь пришла бы не раньше, чем дней через двадцать пять. Все это время восточники планировали торговаться – тридцать шесть гвардейцев, неплохой груз на чаще весов, верно? Может и да, но не для Вильгельма.
Сэт задумчиво почесал щеку.
– Послать людей – значит, признать свою ошибку.
– Да. Кто-то смог сыграть на тщеславии Вильгельма, и ему это ой как не понравилось. Говорят, сейчас он стал куда осмотрительнее, ведь на ошибках учатся. А ошибкой были мы. Он не отправил подмогу ни сразу, ни через неделю. Это я узнал уже гораздо позже. И хорошо – знал бы сразу, может и не выжил бы, а так была надежда. Расчет был на то, что людям у моста неоткуда было получать припасы, как и нам. Столица замерла в ожидании, осадное войско должно было быть истощено и измотано, деморализовано отсутствием подвижек в переговорах. Так и вышло. Когда подкрепление явилось на сорок четвертый день, они смели остатки восточной армии с лица земли. Никаких переговоров, никаких уступок. А спустя месяц выяснилась интересная подробность.
Вор сжал кулаки:
– Значит, договор действительно был…
Старик посмотрел на вора с тоской.
– Да. Вильгельм договорился обо всем с восточниками задолго до начала осады. Война шла к концу, и те, кому было что терять, прекрасно это понимали, они торговались за свое будущее. А под боком тем временем сформировалось войско недовольных простаков, они бы не приняли добровольную сдачу. Вильгельм убил двух зайцев, взял замок и полностью уничтожил любые попытки бунта в будущем. Те, кто предал своих, кто помог ему спланировать осаду, в будущем получили жирные куски земель на востоке, сохранили положение. Сидя в замке, мы думали, что владыку обвели вокруг пальца. На деле Вильгельм обрел нас на голод намеренно. Тридцать шесть мужиков… Ничто по сравнению со стабильностью всего региона.
Конрад провел рукой по лицу, даже плечи словно поникли под грузом воспоминаний.
– Битвы я не видел. К тому времени уже не было сил доползти до окна. Когда противник был разбит, подкрепление даже не сразу вошло в крепость – не верили, что внутри остался кто-то живой. Делили трофеи, складывали мертвых. Затем кто-то нашел в себе силы подать сигнал, вроде как Роберт, да обретет он покой в небытии… На тот момент нас осталось восемь человек. Восемь из тридцати шести. Многих вошедших тошнило от увиденного. Немудрено. Когда почти месяц заперт без еды, а рядом мрут товарищи, с которыми ты бок о бок прошел всю войну и был знаком десяток лет… Это не имеет значения, если хочешь выжить. Ведь нужно же что-то есть?
Эдвин отложил ложку, осознал смысл услышанного. Его замутило.
– Я всегда был худ, а вот Эйгон – другое дело, мужчина в теле, настоящая гора в доспехах. Но в тот день мы оба были с щепку толщиной. Никогда не забуду эти лица. Щеки не просто впалые, это вмятины на изможденных лицах. Выпученные глаза, высушенные рты. И это на живых людях, а как выглядели мертвецы, лучше и не вспоминать. Так выглядела победа Вильгельма – это ее истинное лицо.
Старик дрожащей рукой долил остатки бутылки себе в чарку, выпил, обронил пустую емкость на стол. Она закрутилась вокруг своей оси и замерла, Конрад как будто и не заметил.
– Он добился своего. Тот день вошел в историю как тактический триумф владыки, грандиозный конец войны. А ведь он даже не побывал в крепости ни разу с тех пор, насколько я знаю. Как все к тому пришло, уже никто и не вспомнит, как и имен тех, кто остался в крепости навсегда. Эйгон получил повышение и наградной меч. Я помню день, когда мы прощались, жали руки в последний раз. Ножны были пусты. Но он всегда был скалой, продержался еще пятнадцать лет, прежде чем уйти на покой. Не мог оставить страну после войны. Я другое дело, струсил, взял свое золото и осел здесь. Поклялся, что больше не хочу видеть смерть. Дурак. Смерть настигнет тебя, где бы ты ни был. Кресты на холме тому подтверждение.
Речь Конрада стала сбивчивой, в голосе звенела боль.
– Что тут скажешь. Ко мне иногда доходят новости с больших земель. Мирное время, города процветают, дома греют рунами. Все это насмешка, пыль в глаза. Жаль, что скоро не останется людей, которые знают и помнят. Миром правит человек, который построил мир на чужих жизнях. И готов их забирать вновь и вновь, о таком нельзя забывать. Но один раз он уже оступился. И когда это произойдет вновь, все, что нас окружает, рухнет с оглушительным грохотом, вся Симфарея будет погребена из-за одной ошибки. Хорошо, что этого я уже не увижу.
Повисла тишина. Эдвин уставился в окно. Насколько же реальный Мир отличался от того, что он знал раньше. Занавеска вяло трепыхалась на окне, пылинки гонялись друг за другом в лучах солнца. Когда он повернулся обратно, старик уже спал, уронив голову на руки. Сэт мягко отодвинул стул, поднялся на ноги.
– Убери со стола. Я подготовлю лошадей.
Вор вышел за дверь; Эдвин аккуратно, стараясь не шуметь, сгреб посуду со стола, залил водой из черпака, вернул котелок к очагу. С сомнением покрутил в руках бутылку с последними каплями на дне, но выбрасывать не стал, тихонько поставил на место. Стер крошки, задвинул стулья. Бросил последний взгляд на Конрада – тот мирно сопел, морщины разгладились, на лице царила безмятежность и покой. Казалось, он смотрит на того самого человека, что воевал в этих землях два десятилетия назад. Кто знает, может, ему снились куда более светлые дни? Эдвин вышел на крыльцо, притворил за собой дверь.