Виктор Федотов – Матрос с «Червоной Украины» (страница 15)
— Рус, сдавайся!
Комбат Филипповский, разведчики кинулись к соседним окнам, отбиваясь автоматным огнем от наседавших гитлеровцев. Пожалуй, тогда, в те напряженные минуты, Павел успел подумать, что уж вряд ли выпутаться из такого положения, что это конец и, значит, надо его достойно встретить, как и полагается советскому человеку, солдату…
— Рус, сдавайся, вы окружены! — орали снаружи нахальными голосами. — Сопротивление бесполезно!
Огромный ствол самоходки хищно елозил по комнатному пространству, точно выискивал, высматривал цель. В небольшом, тесном помещении он казался прямо-таки гигантским. Сейчас прогремит выстрел, рухнут потолок, стены, перекрытия, а может, весь этот полуразбитый дом рухнет разом — и конец. В окна не выпрыгнешь: снаружи немцы только того и ждут.
Надрываясь, кричал в телефонную трубку радист. Наконец ему ответили, Богуславец выхватил у него трубку, и закричал на батарею, чтобы немедленно дали огня. Тут уж никто и не думал, что свои же могут накрыть…
— Рус, сдавайся!
— А кукиш не хочешь?!
Ствол, уставившись в стену, вздрогнул, но выстрела не последовало. На улице стали рваться снаряды, мотор нервно взвыл, самоходка резко взяла назад и ствол уполз из комнаты, будто его вытянули.
Тогда они — и комбат Филипповский, и Богуславец с радистами, и он, Павел, со своими разведчиками — едва-едва вырвались из огненного пекла и, что тут ни говори, а военное счастье все же было на их стороне… Ну, а теперь как, на чьей стороне оно окажется?.. Да, пожалуй, это был бой за Каттенау, а не за Шталлупенен… Запал же ведь в память этот ствол самоходки! Ну чего в нем особенного?! Вон и сейчас перед глазами торчит такой же… А что же стало так тихо? Ах, вон оно что: немцы прекратили обстрел, значит, вот-вот полезут.
— Старшина, до двухсот гавриков прут на нас! — Это Соколов сбоку подполз. — Уважают: на пустяк такую банду не пошлют.
— Густовато. Почти по два десятка на брата, — отозвался Павел, обругав себя за посторонние мысли — не до них теперь. — Жаль, пулеметика нет, Соколов. Ох, как жаль! — Он знал, что и боеприпасы почти на исходе, что для хорошего боя их и на полчаса не хватит, и, повернувшись к разведчикам, крикнул — Патроны беречь!
Немцы уже были недалеко, бежали в рост, громко горланили, подбадривая себя. Уже можно было встретить их плотным огнем, но Павел медлил отдавать команду, выжидал, когда подойдут поближе.
— Нализались, сволочи, ишь как прут, — прилаживая автомат, бросил Соколов. — Ну, идите, идите, опохмелитесь!
Павел тоже заметил, что немцы пьяны, и это его успокоило. Это его вполне устраивало. Не раз приходилось ему иметь дело с подвыпившими гитлеровцами, хмельное придавало им смелости, нахальства, но лишало их самого главного, самого необходимого в бою — расчетливости и точности действия. Он окинул взглядом наступавшие цепи, уже можно было различить лица бегущих — метров семьдесят оставалось — и, выждав еще несколько секунд, таких мучительно долгих и в то же время таких необходимых, коротко и резко выкрикнул команду:
— Круши их, ребята! Огонь!
Автомат забился в руках. Справа и слева, припав к брустверу окопа, били навстречу бегущей, неистово орущей лаве разведчики. Вражеские цепи редели на глазах, немцы валились, скошенные огнем. Но оставшиеся в живых ошалело неслись вперед. Расстояние сокращалось стремительно.
Катастрофически убывал боезапас.
— Гранаты! Бей гранатами!
Впереди, метрах в двадцати, густо всплеснулись взрывы. Стеной поднялась земля. Было хорошо видно, как бегущего, самого ближнего к окопам гитлеровца подбросило взрывом над этой стеной, как он, уже, видимо, убитый, согнувшись, поджав к подбородку колени, перевернулся в воздухе, точно делал какое-то невообразимое, чудовищное сальто, и пропал за клубами дыма и пыли.
Нет, Павел видел, в контратаку идти нельзя; в яростном, озлобленном порыве опьяневшие гитлеровцы — а их оставалось не так уж и мало — сомнут небольшую группу разведчиков, растопчут, как мчащееся, обезумевшее стадо может растоптать и снести все, что попадется на его пути. На какую-то долю секунды Павел пожалел было, что слишком поздно приказал открыть огонь, но тут опять подумал о боеприпасах, о том, что все равно на такой жаркий бой их не хватило бы и все равно пришлось бы подпустить немцев ближе, на расстояние гранатного броска.
— Гранаты, гранаты! — кричал он, меняя диск. Успел с тревогой подумать: «Последний…» и, чуть подавшись из окопа — в лицо словно степным горячим ветром пахнуло, — сам швырнул гранату в набегавших гитлеровцев.
Видя, что наступил тот самый критический момент боя, когда каждая секунда промедления может стоить очень дорого, уже почти не заботясь о том, что произойдет потом, позабыв о себе, Павел в полурост поднялся, вырос над бруствером окопа и полоснул длинной очередью вдоль поредевшей вражеской цепи,
— Не жалей патронов! Круши!
Перед самыми окопами встал новый огневой вал. И немцы не выдержали, повернули вспять. За оседающей пылью и дымом мелькали их спины, каски, и уже можно было спокойно и расчетливо, точно на стрельбище, ловить мишень и бить наверняка.
И вдруг встревоженный голос Яцкевича:
— Старшина, пулемет с левого фланга!
В разноголосице боя Павел не сразу различил деловитую, даже спокойную скороговорку ручного пулемета.
— Успели подтянуть, сволочи! — Павел спрыгнул в окоп. — Укрыться всем. Яцкевич, Просолов, за мной!
Прикрывая отход своих солдат, пулемет бил с левого фланга, метров с пятидесяти. Через две-три минуты разведчики уже были на полпути к нему. Двое пулеметчиков укрылись за бугорком. Виднелись только их каски да раструб ствола, из которого выскальзывало бледное при дневном свете пламя.
— Устроились, субчики, постреливают себе, — зло сказал Просолов. — Гранату, старшина? Точно накрою…
Павел остановил его жестом.
— Пулемет позарез нужен. Заходим слева. Пошли!
Они быстро поползли, огибая по кривой небольшой участок проселочной дороги. Павел боялся, что пулеметчики перестанут стрелять, подхватят пулемет и побегут следом за своими. И еще он опасался, что они попусту растранжирят весь боезапас, тогда на кой черт будет нужен этот пулемет.
Разведчики торопились. Заползли сбоку, отсюда до пулемета оставалось не больше тридцати метров. Павел прицелился и, жалея патроны, дал короткую очередь. Немец, тот, что оказался ближе, сразу же ткнулся лицом в землю, но другой вскочил и бросился бежать вдогонку отступавшей цепи, крича что-то несвязное и взмахивая руками, — он был похож на огромную птицу, тщетно пытавшуюся взлететь.
Разведчики рванулись к пулемету. Рядом лежали металлические коробки с лентами. Павел развернул пулемет, припал к нему и хлестнул длинной, захлебывающейся в яростном рокоте очередью.
— Улепетываете, гуси-лебеди! Получайте!
Отступавшую цепь словно закачало из стороны в сторону. Потом она, редея, шарахнулась вправо и скрылась за постройками господского двора.
Павел подхватил пулемет, бросил Яцкевичу:
— Ленты берите!
И, оглянувшись в сторону окопов, махнул рукой:
— Дава-а-а-й! К усадьбе дава-а-а-й!
Разведчики ворвались в господский двор Штутекен, не остывшие еще от жаркого боя, готовые вступить в новую схватку. Но навстречу им с поднятыми руками выходили из-за построек угрюмые, потрепанные гитлеровцы, косились на них с опаской, бросали оружие и становились в сторонке.
— До прихода наших взять под строгую охрану, — распорядился Павел. — Организовать наблюдение…
Он стоял в истерзанном пулями и осколками полушубке, устало заложив за спину руки, с брезгливым сочувствием смотрел на пленных и ему вдруг невообразимо дикой, исковерканной и нелепой представилась судьба этих совершенно опустошенных людей. Неужели стоило столько лет воевать, убивать других, умирать самим паскудной смертью ради вот такого конца!
ПЛАВУЧИЕ БАТАРЕИ
Наши части с ожесточенными боями продвигались вперед, с каждым днем, километр за километром приближаясь к столице Восточной Пруссии Кенигсбергу. Громя на своем пути вражеские укрепленные пункты, уничтожая в жарких схватках отчаянно сопротивлявшихся гитлеровцев, рвался вперед и 293-й гвардейский стрелковый полк.
На одном из участков наступлению полка очень сильно мешал огонь фашистских минометных батарей. Никак не удавалось их засечь нашим наблюдателям. Откуда-то из-за полотна железной дороги, из-за леса они били и били по нашим позициям, не давали покоя и, казалось, никакого сладу с ними нет. Нервничали бойцы. Нервничали артиллеристы, посылая снаряд за снарядом в предполагаемом направлении, но все было тщетно: минометные батареи оставались неуязвимыми.
— Опять неуловимые бьют, — ругались солдаты, прячась в укрытие при очередном налете. — Проклятье! Что ж, так и будут безнаказанно нас поливать? И ведь прицельно бьют, сволочи! И никакого сладу…
Это становилось загадкой — злой, коварной и, казалось, неразъяснимой. Но ведь стреляли они откуда-то в самом деле. Не с неба же сыпались эти проклятые мины.
И вот когда всякая надежда накрыть минометные батареи или каким-то образом хотя бы засечь их была потеряна, гвардии старшину Павла Дубинду вызвали в штаб полка. Пожалуй, и сам он, и его разведчики догадывались, о чем пойдет речь — у них у самих от этих огневых налетов было тошно на душе.