Виктор Федотов – Матрос с «Червоной Украины» (страница 16)
И они не ошиблись.
— Надо отыскать эти проклятые батареи, старшина. Сам видишь: житья не дают, — сказал начштаба, раскидывая на дощатом столе карту. — Вот, смотри, за этим лесом — озеро, откуда-то отсюда, должно быть, они и ведут обстрел. Скорее всего, с дальнего берега. Вслепую, понятно, их не накроешь, нужны точные координаты. Какая-то тут хитрость кроется. Даже самолет-разведчик вылетал по нашей просьбе, но и ему не удалось засечь. Вот ведь штука какая, старшина. Что-то они придумали. А вот что?!
— Не из-под земли же фрицы бьют, товарищ командир, — осторожно вставил Павел. — Значит, где-то укрылись. Мины-то летят…
— Летят, будь они неладны. Летят, старшина, и будут лететь до тех пор, пока вы не отыщете батареи. Большая надежда на вас.
— Никуда не денутся, — ответил Павел, внимательно рассматривая карту. Прикинул: противоположный берег довольно большого озера, со стороны которого велся обстрел, лежал на расстоянии дальности полета мин — значит, немцы вполне могли вести огонь и оттуда. Впрочем, они имели возможность стрелять с любого берега или даже из леса, откуда угодно — одних предположений тут мало, нужен поиск и, скорее всего, длительный.
Как бы угадав его мысли, начштаба произнес:
— Засеките как можно скорее, а уж артиллеристы свое слово скажут. Сегодняшней ночью и выступайте. Как разведчики? В норме?
— В любую минуту готовы.
— Хорошо воюете, старшина. Можно сказать, профессионалами стали. За последние полгода ни одного человека не потеряли?
— Даже серьезных ранений не имеем, — подтвердил Павел. — По мелочи кой-кого зацепило…
— Да, как никак, а война к концу идет, — почему-то безрадостно сказал начштаба, вздохнув. — Это к тому я, что сейчас особенно каждого человека беречь надо. Всегда берегли, а теперь особенно: обидно кому-то несколько шагов до победы не дойти…
— Еще как обидно, — согласился Павел.
— А он, подлец, все швыряет и швыряет эти мины. Потери несем. Обидные потери, старшина. Потому-то и торопиться надо. Вот вам такое задание.
— Будет выполнено, товарищ командир. Хоть из-под земли, а батареи эти достанем!
— Именно вам такое задание, — подчеркнул начштаба, — вы, разведчики, это сделаете лучше других. Действуйте! — И подал Павлу карту, точно такую же, какая лежала на столе, только чистую, без единой пометки. — Вот на нее и нанесете расположение батарей. Как можно точнее…
Война близилась к концу, это чувствовалось по многим приметам, которые не ускользали от внимательного взгляда солдат. И все-таки никто из них не смог бы предсказать, что до того часа, когда фашистскую Германию поставят на колени, осталось всего-навсего чуть больше месяца — слишком уж малым показался бы срок по сравнению с почти четырьмя годами войны.
Но даже если бы солдаты были уверены, что воевать осталось сущий пустяк, все равно никто из них не смог бы сказать, кому выпадет дожить до победы, а кому — сложить голову перед самым ее порогом на чужой стороне. Быть может, думали об этом и разведчики взвода Павла Дубинды, пробираясь тревожной ночью через незнакомый лес, в сторону озера, откуда, судя по всему, вели огонь неуловимые вражеские батареи. Думал об этом и сам Павел. Пули пока миловали его, обходили стороной, и это было удивительным и счастливым стечением обстоятельств, потому что в каких только переделках не довелось ему побывать за время войны. Правда, «заговоренным» и он не оказался: тяжелая контузия под Севастополем, две пули в Белоруссии и Польше зацепили — одна по шее скользнула, другая — по руке, но это, как он сам считал, «косая» лишь «позаигрывала» с ним. Павел даже из боя не вышел, хотя и белорусскую землю, и польскую кровью своей полил. И все-таки ему везло: нынешней зимой у него на полушубке живого места не было, точно собачья свора изодрала — так был посечен пулями и осколками. А на теле — ни царапины. Конечно, была и еще одна, главная причина его неуязвимости — умение воевать…
Пробираясь лесом, думал Павел об этом, и сердце заходилось от боли, от того, что уж никто и никогда не восполнит этих утрат. На что, казалось, привык к войне, как к работе повседневной, а подумаешь об этом — и заноет душа, ожесточится. И еще — захочется тепла, ласки, покоя, и для себя, и для своих ребят, которые сейчас тоже идут вместе с ним и, наверное, тоже об этом думают…
Мирная, «гражданская» жизнь казалась ему невероятно далекой, воспринималась как нечто полуреальное. И будто бы не он, Павел Дубинда, рыбачил вместе со своими сверстниками — пацанами в родных Прогноях. Будто не он, Павел Дубинда, плавал юным лихим матросом на трехмачтовом паруснике «Любимец моря» — таким безвозвратно-отдаленным и милым виделось теперь отсюда, из войны, то время. Нет, конечно же, это был не он, а кто-то другой, во всем похожий на него крепкий парень, которого он хорошо знал и чувствовал его душу. Но разве можно так близко, так ясно, до мельчайших подробностей знать и чувствовать жизнь другого человека, если он тебе даже так близок по настрою и состоянию души? Так кто же был тот пропеченный до черноты черноморским ласковым солнцем мальчишка-крепыш? Кто же, какой ловкий юноша пулей взлетал по трапу на ходовой мостик судна, лихо и весело вместе с опытными моряками ставил паруса, с радостью и восторгом выполнял любое задание капитана? Кто же это, молодой, полный сил и надежд на будущее, прощался весело и грустно со своей родней, счастливый тем, что его призвали именно на Черноморский флот, что и служить он будет на своем Черном море, без которого не представлял своей жизни? Кто же это был, какой счастливый парень?.. Неужели это был все-таки он, нынешний гвардии старшина, командир взвода разведчиков, на груди которого сияют ордена Славы всех трех степеней и которого даже многие офицеры полка уважительно величают Павлом Христофоровичем? Не по возрасту величают, нет, — всего-то тридцать лет за плечами, — по боевой работе. А какая у разведки работа — всякий фронтовик знает… Как же время бежит, не остановишь! А военные годы, напротив, так растянулись, ни конца, ни края не видать — дольше всей прожитой жизни кажутся…
— Товарищ старшина, просвет впереди меж деревьями. Кажется, к озеру выходим…
И опять все обратилось в реальность, все обрело свой облик: пропали детство, юность, Черное море… Остался лишь лес, смутно различимые в туманной сырой ночи силуэты идущих бесшумно разведчиков и чужая, сторожкая тишина. Они шли почти всю ночь по незнакомым местам, пересекли железнодорожное полотно, углубились в лес и вот теперь, кажется, выходили к озеру. Где-то здесь, в этом районе, скрываются злополучные вражеские батареи. Но где? Слева, справа, на каком берегу? А может, на той, дальней стороне? Надо во что бы то ни стало засечь их. И как можно скорее! Ведь почти каждый их залп — это кровь боевых товарищей. Да, начштаба прав: сейчас, когда война близится к концу, такие потери обидны до слез, потому что каждый уже начинает подумывать о доме, строить тайные планы на мирную жизнь. В ближнем, конкретном бою, как говорится, и погибнуть незазорно, потому как бой — есть бой, и уж кому в нем что выпадет, то и принять придется. Там ты и сам за себя постоять можешь, и за товарищей своих, а они постоят за тебя, так уж водится. Говоря военным языком, умелого солдата не так-то просто из строя вывести. А тут летят эти чертовы мины неизвестно откуда, и неизвестно, в какую минуту накрыть тебя могут. Какое здесь против них средство? Одно-единственное — глотку минометам заткнуть!
Павел это очень ясно себе представлял, а потому торопился: берег каждую минуту.
Павел Христофорович Дубинда. 1973 г.
Просвет между деревьями все ширился, впереди объемно светлело, раздавалось огромное пространство, будто там, за лесом, до самого горизонта лежало море. Но эта чуть посветлевшая объемность, казавшаяся здесь, в густой темноте леса, такой огромной, исходила от зачинающегося рассвета. Разведчики сразу же поняли это обманчивое восприятие, как только вышли из леса. Перед ними спокойное и совершенно недвижимое лежало большое озеро, укрытое, словно плотным облаком, серым туманом. Берегов не было видно — они тоже скрывались в тумане. Лишь у ближнего берега темнела узкая полоска воды, но и она метрах в тридцати пропадала в вязкой, густой пелене.
— Дождемся рассвета здесь, — сказал Павел, внимательно оглядываясь, прислушиваясь к тишине. — Ни черта не видать. Вести самое тщательное наблюдение.
Они залегли в кустах, недалеко от берега. Прошлогодняя трава была сырой, от воды веяло холодом. Одежда через несколько минут стала влажной от тумана. Пахло болотом, гнилыми водорослями. Немощный пока рассвет медленно ниспадал на землю, не касался еще темной поверхности воды — такой плотный туман стоял над озером.
— Райский уголок, — пошутил кто-то из разведчиков. — Даже не верится, что фрицы облюбовали такое местечко: они ведь комфорт любят.
— Отставить разговоры! Внимательно слушать и наблюдать!
Разведчики пролежали еще с полчаса, прислушиваясь к лесу и озеру, но ни единого постороннего звука не долетело до них. Наконец лесное царство стало просыпаться: загомонили птицы, с каждой минутой все оживленнее и радостнее звенели их голоса. На востоке вдруг как-то разом прояснилось. Набежал невесть откуда ветерок, туман быстро разносило, он словно таял на глазах. Большие волокна тумана цеплялись космами за прибрежные кусты, но и их разгоняло на стороны. Вода в озере становилась светлее, и само оно словно бы расширялось — будто берега расходились.