Виктор Федотов – Матрос с «Червоной Украины» (страница 14)

Разведчики выскользнули из рощицы, побежали, низко пригибаясь, по канаве. Тонкий ледок, народившийся за ночь и не успевший окрепнуть, проминался, хрустел под ногами, талая вода разлеталась из-под сапог. Слева, метрах в трехстах, все рвались возле вражеских позиций снаряды, черными фонтанчиками всплескивалась земля. Басовито, тяжело ухали, заглушая разрывы, вражеские орудия. Воздух словно бы уплотнялся, звенел, когда над головой в сторону наших позиций проносились тяжелые снаряды.　

— Давай, давай, ребята, торопись! — покрикивал на бегу Павел. — Вот-вот наши пойдут, артиллеристы закончили обработку… Все, ложись! Дальше только по-пластунски!　

Канава обрывалась, дальше тянулась огромная толстая труба, как раз в направлении населенного пункта. Она шла мимо позиций батареи, огибала ее несколько сбоку. Это было очень кстати, и Павел сразу оценил всю выгодность положения. Вдоль нее, вдоль этой спасительной магистрали и поползли разведчики один за другим, с каждой минутой приближаясь к вражеским орудиям. Оставалось уже метров двести, может быть, меньше, и Павел предупреждающе поднял над головой руку: дальше не двигаться. Он отчетливо видел суетящуюся возле орудий прислугу, небольшое, короткое пламя, вырывающееся из стволов при выстрелах, и то, как подносчики берут из ящиков новые снаряды и подносят их к орудиям… В таких случаях Павел предпочитал точный и верный удар гранатами, но сейчас на таком расстоянии это исключалось, и он пожалел, что ближе подползти не удастся — труба забирала в сторону — и немцы могут их обнаружить. Значит, оставалось одно, и он передал по цепи, чтобы разведчики как можно более тщательно выцелили позиции батареи. Павел знал, что каждый из его ребят стреляет превосходно из всех видов оружия — и все-таки передал такой приказ, чтобы подчеркнуть особую важность момента. И когда увидел, что все они готовы и с нетерпением ждут его сигнала, подал короткую команду:　

— Огонь!　

Все двенадцать автоматов ударили разом, торопясь, словно бы обгоняя друг друга, и это было так неожиданно для немцев, что они на какое-то мгновение оцепенели. Это походило на остановленный кинокадр, и это мгновение очень дорого обошлось немцам. Павел видел, как под огнем падают возле орудий вражеские солдаты, как мечутся оставшиеся в живых, стараясь укрыться за орудийными щитами, за нагроможденными рядом с площадкой ящиками. Пули настигали их на бегу. Но вот из вражеских окопов поспешно ударили пулеметы; труба, за которой залегли разведчики, загудела от ударов пуль.　

Вражеские орудия замолчали. И почти тут же от рощицы, сзади, уже поднялась одна из рот, и бойцы короткими перебежками двинулись вперед, то падая на бегу, то вскакивая опять и продолжая бежать. И вдруг орудия, переставшие было стрелять, ударили вновь — уцелевшая прислуга, те, кто остался после налета разведчиков, пришли в себя и принялись опять за свою работу. И это было тем более досадно, что немцы вновь открыли огонь как раз в тот момент, когда наша рота пошла в наступление. Орудия били по наступающим, снаряды рвались, отрезая им путь к окопам. Медлить нельзя было ни минуты. Павел поднялся, крикнул:　

— Бросок на батарею! За мно-о-й!　

Разведчики мигом поднялись и, рассыпавшись, пригибаясь под градом пуль, бросились вперед. Они бежали напористо, стремительно, строча на бегу из автоматов, что-то крича в горячке, грохоте боя, свисте пулеметных очередей. И это было счастливым чудом, что никто из них пока не упал сраженным, прорываясь сквозь эту дикую, свинцовую метель.　

— Полу-у-ндр-р-а-а!　

Через минуту, которая показалась целой вечностью, когда они одолели уже половину расстояния и казалось, что бежать дальше не было никакой возможности — таким плотным был встречный огонь, — неожиданно стало легче. Немцы вынуждены были перенести основной огонь по наступавшей роте.　

Разведчики, почувствовав облегчение, понимая, что такое может длиться несколько секунд, рванулись, точно пришло вдруг второе дыхание, к батарее. Прислуга, слабо отстреливаясь, кинулась от орудий врассыпную.　

— Соколов, отрезай их с фланга! — Павел на бегу дал длинную очередь «от живота». Успел заметить: двоих немцев так и занесло в сторону, точно равновесие не сумели удержать. — Не давай другим уходить, с фланга отрезай!　

Уже можно было достать орудия гранатами — метров тридцать каких-нибудь оставалось, но Павел вдруг совершенно отчетливо понял — сначала, вгорячах-то и не подумалось, не до того было, — что делать этого не следует ни в коем случае, что сейчас самое время попытаться взять их целыми и ударить из них по вражеским позициям, по этим пулеметным гнездам, которые буквально прижали к земле наступающую от рощицы роту. И тотчас же он услышал рядом чей-то истошный голос:　

— Старшина, они пушки хотят взорвать! Шнуры, сволочи, подожгли!　

Павел окинул взглядом площадку, на которой разместилась батарея, и выругался с досады: ко всем трем орудиям, возле которых не было уже ни души, по бикфордовым шнурам бежали тоненькие струйки огня, разбрызгивая струящиеся огненные фонтанчики. Он хотел было броситься к дальнему орудию, но видел, что уже не поспеет к нему, шнур там был намного короче, почти весь сгорел и вот-вот последует взрыв. Тогда он рванул из ножен финку, полоснул по горящему шнуру, тянувшемуся к ближнему орудию, заметив, что в этот же самый миг кто-то из разведчиков перерубает другой, крикнул что есть мочи:　

— Ложись!　

И вместе с его голосом, вместе с тем мгновением, когда сам бросился на землю, раздался оглушительный взрыв. Он очень опасался, что сдетонируют снаряды — они лежали чуть поодаль в ящиках, — тогда и костей не соберешь. А может, и того хуже, и к этим самым ящикам тоже подведен шнур? Но рвануло не очень сильно и, почувствовав, как слабо дрогнула земля, Павел понял, что снаряды не взорвались! Он поднялся. Взорванное орудие лежало, завалившись на левый бок, длинный ствол упирался в разжиженную глину. Но два других орудия были совершенно целехоньки.　

— Разворачивай орудия! — счастливым голосом крикнул Павел, наваливаясь плечом на колесо. — Живо снаряды!　

Справа, уже значительно оторвавшись от рощицы, редкими цепями наступала рота, следом из той же рощицы вытягивалась другая. Гитлеровцы весь огонь сосредоточили на них.　

— По фашистским гадам! Огонь!　

Рявкнули, содрогнувшись, оба 150-миллиметровых орудия, круша немецкие окопы, над которыми взлетели обломки досок, бревна, нависла черная, вспучившаяся земля, медленно оседая.　

— Заряжай! Прицел тот же! Огонь!　

Наступавшие роты, видать, поняли, что произошло, почувствовали, как сразу же ослаб огонь противника, и бросились в атаку. Загремело мощное «ура!» А разведчики все били и били из орудий по вражеским окопам до тех пор, пока не появилась опасность задеть своих.　

Населенный пункт Бладиау дымился впереди. Над островерхими черепичными крышами домов плыли рваные клочья порохового дыма, а над ними в вышине, в совершенно чистом и по-весеннему глубоком небе шел воздушный бой. Ревели, ярясь, моторы, стрекотали пулеметы, сверкали под солнцем юркие, стремительные истребители.　

— Товарищ старшина, переносить огонь на Бладиау? Там они тоже, гады, засели. Снарядов еще много!　

— Отставить! Чего зря дома рушить… — Павел взмахнул автоматом. — Поможем ребятам выбить фрицев из окопов. За мной!　

Через несколько минут во вражеских окопах уже кипела рукопашная. Подоспевшие подразделения полка неудержимой лавиной обрушивались на гитлеровцев и те, не выдержав такого мощного натиска, стали спешно отходить назад. К вечеру населенный пункт Бладиау был взят. Одними из первых ворвались на его улицы разведчики гвардии старшины Павла Дубинды.　

…Странно, но именно теперь, когда гитлеровцы в третий раз за этот день полезли на позиции взвода, Павел вдруг вспомнил о недавнем бое. Может, потому вспомнил, что опять стала бить через головы своих вражеская артиллерия, и снаряды, сотрясая, перетряхивая изрытую в предыдущих обстрелах землю, все ближе и ближе ложились перед позициями взвода. За разрывами еще довольно далеко были видны вражеские цепи. Немцы шли в рост со стороны господского двора Штутекен, но перед ними лежало открытое поле, потому Павла и не очень пока беспокоила назревавшая атака. Больше он опасался, как бы артиллерия не накрыла. Но пока немцы стреляли с хорошим недолетом, и разведчики, устроившись в отбитых накануне окопах, ждали, когда противник перестанет вести артобстрел и вновь пойдет в атаку. И вот гитлеровцы наконец пошли.　

А может, потому вспомнил Павел сейчас о том недавнем бое, что неподалеку, слева от позиций, которые он занимал со своим взводом, стоит подбитая вражеская самоходка и четко на фоне светлого неба торчит ее черный, длинный ствол. Даже не сам бой врезался в память, а вот такой же огромный ствол самоходки…　

Но где это было? В Шталлупенене? А может, в Каттенау? Нет, кажется, все-таки в Каттенау… Впрочем, разве все упомнишь? Тут голову сломишь, если все бои в памяти удерживать и вспоминать — столько их было уже только здесь, в Восточной Пруссии… В памяти всплывало только одно: комбат Филипповский, командир батареи Богуславец с радистами и он, Павел Дубинда, с группой своих разведчиков с ходу ворвались на первый этаж большого дома в центре города. На улицах и на верхних этажах этого дома шел бой. Радисты спешно налаживали связь — Богуславец торопил их, хотел передать данные для своей батареи. И вдруг зазвенели уцелевшие стекла, с треском вылетела рама и сквозь окно, прямо в полуразрушенную комнату, просунулся огромный ствол вражеской самоходки. Снаружи ревел мотор. Раздались выкрики: