Виктор Чубарев – Абсурд как диагноз или справочник по счастливой капитуляции (страница 2)

Нас, заготовок для будущих манекенов, сортировали по половому признаку. Мальчиков ставили к стене с портретом Суворова – будущий каркас, несущая конструкция. Девочек – под портрет Кутузова, в качестве декоративной отделки с функцией моральной ответственности. Задача была ясна: слить нас в единый биомеханический узел под клеймом «пара».

Главным палачом-технологом была Маргарита Станиславовна. Женщина, чей свитер был связан из пряжи утренних совещаний, а юбка шипела, как циркуляр о тотальном контроле. Её взгляд, закалённый в боях с родительскими комитетами, выявлял брак с первого взгляда: «Плечи не развёрнуты в позицию „пожизненной уверенности“! Улыбка не соответствует ГОСТу на безмятежность!».

Изощрённость пытки заключалась в её системности. Вальс, например. Тебе одиннадцать лет. Твой организм находится в стадии первоначальной сборки, а тебя уже заставляют исполнять роль австро-венгерского аристократа, находящегося в состоянии лёгкой химической эйфории. Ты держишь девочку за талию, а ладони у тебя потные, как у заложника во время переговоров. Девочка пахнет крахмалом и несбывшимися надеждами, а ты – адреналином и одеколоном «Карпаты», нанесённым отцом с плотностью, достаточной для маскировки трупа.

А Маргарита Станиславовна отсчитывала такт: «Раз-два-три!». Это был не ритм. Это был код доступа к твоему унижению. «Раз» – шаг в пустоту. «Два» – осознание, что пустота шагает вместе с тобой. «Три» – попытка удержать равновесие в реальности, которая качается, как палуба корабля, попавшего в шторм в аквапарке.

Но настоящим экзаменом на профпригодность была румба. Румба – это когда твоё тело, ещё не освоившее базовые функции вроде роста, вдруг получает приказ имитировать работу сложных эротических механизмов. Тебе говорят: «Движения бедрами!». Твои бедра, прежде отвечавшие лишь за удержание штанов, впадают в катарсис. Они не «двигаются» – они совершают серию хаотических микросудорог, напоминая попытку запустить двигатель внутреннего сгорания с помощью зубной щётки.

Маргарита Станиславовна демонстрировала эталон. Её бёдра ходили волной, как два независимых гидравлических пресса, работающих на синхронизацию. Мы смотрели на это, как кролики на удава. «Вложите в движение томление!» – командовала она. А мы вкладывали в него весь свой арсенал: панику, стыд и желание провалиться сквозь паркет. Мы с девочками образовывали не пары, а аварийные бригады по ликвидации последствий катастрофы под названием «половое созревание». Получалась не румба, а групповой сеанс экзорцизма, поставленный силами районного Дома пионеров.

Абсурд достигал космических масштабов на выступлениях. Нас выводили на паркет, залитый светом софитов. Свет был не светом славы, а светом операционной. Мы плясали под него, как пациенты под наркозом, совершающие непроизвольные движения. В зале сидели родители. Они видели грацию, а мы чувствовали себя лабораторными крысами, на которых испытывают новый метод публичного самоуничижения. Аплодисменты были похожи на саркастические хлопки по плечу от судьи, выносящего мягкий приговор.

И только лет после двадцати, когда детство уже казнено по всем статьям, приходит прозрение. Ты понимаешь, что Маргарита Станиславовна была не палачом. Она была пророком. Эти неестественные, вывернутые наизнанку движения бёдрами – они не про страсть. Они про саму суть взрослой жизни. Это был базовый курс по основам социальной шизофрении. Курс, где тебя учили одновременно делать одно, демонстрировать второе, а чувствовать третье. Румба – это была первая в жизни симуляция рабочего совещания, бракоразводного процесса или выбора зубной пасты. Те же фальшивые улыбки, та же ритуальная пластика, то же томление, за которым скрывается панический расчет.

Теперь я вижу: нас не готовили к балам. Нас готовили к офису. К браку. К очереди в поликлинике. Ко всей той жизни, где ты должен «парить» по коридору с папкой документов, «грациозно» отклонять предложения коллеги и совершать «томные» движения бедрами, уворачиваясь от ответственности. Бальные танцы были нашей первой работой с черной зарплатой, выплачиваемой в валюте унижения.

Это была казнь. Но казнь с образовательным уклоном. Нас казнили, параллельно преподавая урок: взросление – это и есть тот самый танец. Только за музыку отвечает не пианистка Рая, а начальник твоего отдела. А падаешь ты не на паркет, а на асфальт. И самое самое – ты уже не можешь остановиться и сказать: «Маргарита Станиславовна, у меня коленки дрожат». Ты должен парить. Парить до конца. С улыбкой. Как учили.

Всё можно пережить, если подобрать нужную песню…

Утверждаю как аксиому, не требующую доказательств: человеческая психика – не храм, а развалившийся сарай. И песня – это не искусство, а универсальный бытовой инструмент. Типа швейцарского ножа, но для души. Им можно всё: и консерву открыть, и подпорку сделать, чтобы сознание не сложилось пополам от очередной новости.

Возьмём стандартную ситуацию – стоите вы в пробке. Не просто в пробке, а в той, что возникла потому, что три человека в ста метрах впереди решили одновременно посмотреть на облако, похожее на кота. Время остановилось. Жизнь превратилась в тленное ожидание. Рука уже тянется к ручке включения передачи «Политзаключённые и их судьбы».

Но вы – профессионал. Вы не ведётесь. Вы включаете «Highway to Hell» AC/DC. И происходит алхимия. Пробка не исчезает. Но она меняет смысл. Вы уже не несчастный офисный планктон, опаздывающий на планерку. Вы – бунтарь на хайвее в ад. Каждая стоящаяся минута – это не потеря времени, а этап вашего эпичного пути. Машина слева – не «Логан», а демон искушения. А тот, кто подрезал – просто мелкий бес, не достойный вашего гнева. Песня – это смысловой лом, которым вы взламываете тюрьму обстоятельств.

Идём дальше. Купили вы билеты на концерт. А билеты – сгорели. Или группу – расформировали. Или у вас просто денег нет. Жизнь, казалось бы, указывает на дверь. Но вы – виртуоз. Вы находите в сети запись этого концерта. Включаете на полную громкость в наушниках. Ложитесь на пол посреди комнаты. И мир сужается до экрана ноутбука. Вы не на старом ковре – вы в первом ряду. Соседский перфоратор – не враг, а часть шума толпы. Песня – это обманка для восприятия, дешёвый, но эффективный виртуальный шлем для бегства от реальности.

Моменты полного краха. Допустим, мир окончательно свел вас с ума. Новости, цены, дела, всё. Вы уже на грани, готовы залезть в шкаф и сидеть там, пока не прилетят марсиане .

Что делаете? Правильно. Включаете «I Will Survive» Глории Гейнор. Или наш аналог – «Надежду» из советского прошлого. И вы не просто слушаете. Вы исполняете. Идёте по квартире, подметая пол, но не просто подметаете – вы изгоняете хаос. Моете посуду – но вы не раб быта, вы совершаете ритуал очищения. Песня – это каркас, который вы натягиваете на свой рассыпающийся внутренний мир. Она не решает проблем. Она даёт вам роль. Роль человека, который «переживёт», «справится», «выйдет сухим из воды». А как сыграть роль, не имея текста? Песня – это и есть текст.

И все это конечно, самообман. Глобально ничего не меняется. Пробка не рассасывается, билеты не материализуются, мир не становится добрее. Но меняетесь вы. Вы из объекта, которого катят катки обстоятельств, на пять минут становитесь субъектом, дирижирующим своим восприятием этого ада.

Поэтому да. Всё можно пережить, если подобрать нужную песню. Это не высокое искусство. Это – бытовая магия. Шаманство для жителя мегаполиса. Три минуты иллюзорного контроля над вселенной, купленные за бесплатно на стриминговом сервисе. И это, возможно, единственная вещь, которая у нас по-настоящему работает. Потому что, когда мир предлагает вам сдаться, правильный саундтрек предлагает вам просто сменить декорации и продолжать спектакль под названием «Я ещё на что-то годен». Хотя бы на то, чтобы подобрать следующий трек.

Доктор, я всё близко воспринимаю к сердцу… (Инструкция – «вертеть на хую»)

Сидишь у терапевта. Не у простого, а у такого, с бородой клинического циника и очками, за которыми виден завод по переработке человеческих глупостей. Говоришь ему, выдохнув: «Доктор, проблема. Я всё близко к сердцу принимаю. Коллега косо посмотрел – у меня пульс зашкаливает. Начальник поругал – давление подскакивает. Девушка смс-ку без смайлика прислала – у меня тут же траур по всем фронтам. Я как оголённый нерв, доктор! Жить невозможно!».

Доктор смотрит на меня не как на пациента, а как на интересный экспонат. Поправляет очки, кашляет.

«Молодой человек, – говорит, – у вас классический случай. Хуевёрточная недостаточность».

Я сижу, туплю. «Что-что недостаточность?»

«Ху-е-вёр-точ-ная, – растягивает он, как будто читает диагноз с древнего свитка. – Выражается в хронической неспособности пациента вращать поступающие жизненные раздражители вокруг соответствующего органа. Проще говоря, вы не вертите на хую то, что должно быть верчено».

Я молчу. В голове тишина, как в бассейне после объявления «перерыв на обед».

«Видите ли, – продолжает доктор, доставая схему, на которой изображён человек, а вокруг него летают стрелки с надписями «пробки», «ипотека», «сплетни в офисе», и все эти стрелки ведут к одной точке в районе таза, – у здорового человека есть природный механизм. Хуевёрточка. Это такой ментальный подшипник. Когда на вас несётся проблема, вы должны мысленно закрепить её на этом подшипнике и запустить вращение. Со свистом. И проблема, вместо того чтобы врезаться вам в сердце, просто улетает в никуда, как центрифугированная брызга».