Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 42)

Утром небо по-прежнему пасмурное, но дождь прекратился. Оранжевая палатка с умытой машиной затерялась на плоской равнине, запавшей среди волнистых сопок. Кажется, что перенеслись в далекую полярную тундру. Желтеют лишайники на пятнах оголенной почвы, пучковатый типчак напоминает горную тундровую осоку, а таволга, подстриженная ветрами — арктические ивняки. Буровато-пестрые сопки с останцами на гребнях усиливают сходство с горной полярной тундрой.

Настроение неважное, куда ни глянешь — сопки да сопки; на голой равнине солонцы с выцветами солей, ни капли пресной воды. Даже ручьи соленые. Дорогу подветрило, поскорее убраться бы отсюда. Зарядит дождь — застрянем надолго. Свертываем палатку, складываемся, удираем без оглядки.

Не думали так быстро преодолеть грязевую полосу. Километров через пять началась отличная супесчаная дорога. Супесь впитала влагу, уплотнилась, пошли полным ходом.

Не прошло и часа, как мы переправлялись по деревянному настилу на правый берег Терис-Аккана. Отсюда до Атбасара осталось всего девяносто километров.

Теперь и позавтракать можно. Вода в речке пресная. Федорыч разжигает на берегу походный примус — варит кастрюлю какао. Ухитряемся развести костер из волглых сучьев тальника. Подкрепились, согрелись — повеселели. Дождя нет, но прохладно, пасмурно. Того и гляди хлынет. Неужто осень ранняя настигает?

— Скорее в путь…

Пашни, пашни — конца им не видно; куда же запропастилось отделение Терис-Акканского совхоза? На последних каплях горючего разгоняем машину — экономим бензин. Но вот, наконец, и домики в степи. Навстречу по дороге громыхает тяжелыми гусеницами бульдозер — идет из поселка. Останавливается, загораживает путь. Из кабины высовывается хлопец — курносый, белобрысый, в замусоленной кепчонке.

— Не проедете дальше!

— Что там такое?!

Выскакиваем из машины. Оказывается, за поселком приток Терис-Аккана вздулся после дождей, брод затоплен. Своим ходом «Москвичу» не пробраться — с головой зальет, и течение быстрое. Эхма… вот тебе и Атбасар! Стоим, понурив головы. Не сразу найдешь решение — не возвращаться же назад…

— Ладно… так и быть, перетащу и вас бульдозером, — сочувственно говорит паренек, сдвигая кепку на затылок, — помогать так помогать…

Тракторист разворачивает бульдозер; странный кортеж двигается к поселку, навстречу бегут ребятишки.

Заправились в поселке бензином — теперь до Целинограда хватит. Тракторист пошел за тросом. Стоим посреди улицы. Вокруг собрались казашата. Вдруг они притихли — пришел, опираясь на палку, бабай, старый, сгорбленный, похожий на черкеса.

Тракторист приволок трос. Босоногая команда ринулась за машиной, ребятишки машут тюбетейками, кричат что-то — всегда нас так провожают. Устроились на бульдозере, рядом с трактористом. Парень нервничает, оглядывается.

— Что ты все крутишься?

— Та-а… третью переправу нынче делаю, они за мной на конях гонятся.

— Кто?

— Та-а, завфермой, жалко ему помочь людям…

Вот и речка. Бурлит, мчит мутные струи в хлопьях грязной пены. Да разве можно здесь переправиться! Федорыч сосредоточенно заматывает тряпками прерыватель, затыкает воздухоочиститель; подцепил трос и захлопнулся наглухо изнутри. Зарычал бульдозер, пошел в воду, раздвигая волны стальной грудью. Скрылись гусеницы, вода подобралась к кабине, бурлит. А «Москвич» уже плывет как амфибия. За стеклом, словно из воды, торчит голова Федорыча с курчавой шевелюрой.

Поток не успевает залить машину, бульдозер уже выбрался на противоположный берег, вытягивает мокрый наш вездеход. Переправились. Жмем мозолистую ладонь хлопца.

— Та-а, ничего. Нужно ж помогать людям, — улыбается он, — теперь вам прямая дорога.

Едем дальше, а позади долго еще стоит на бульдозере невысокий вихрастый хлопчик и машет замусоленной кепкой.

Кругом сказочные зеленые поля — пшеница зеленым-зелена. Оглядываем живой волнующийся океан. Ведь должны же созреть колосья. Погода еще солнечная, жаркая будет. Соскучились по голубому небу, теплу, степному зною.

Плодородная здесь степь. Ишим близко, район исконного степного земледелия и уже оперившихся целинных совхозов. В долине Ишима деревни с российскими домиками в резных наличниках. Навстречу едут телеги с русским людом. По Ишиму издавна селились, обстраивались русские переселенцы.

— Наконец-то! Железная дорога…

Большая станция с элеватором, водокачкой, пристанционными постройками, кварталами домиков — целый городок в степи.

— Атбасар!

Проголодались. Ищем столовую. Вот она — красивый подъезд, пахнет чем-то вкусным. Столовая не хуже московского кафе. На дюралевых полках разные блюда — выбирай любые. Ставь на поднос, двигай к кассирше. Проглотили по два обеда, и снова в путь. Выбираемся на большой тракт.

— Батюшки! Ну и дорога!

Разбитая, размытая, вся в выбоинах — скачем, как сайгаки, на колдобинах, то и дело в топких лощинах застреваем, выталкиваем машину из луж, измазались в грязи. Валентин бурчит:

— Черти. Разрисовали на карте областную дорогу, а тут хуже полевой — прыгай по ямам!

— Дружки художников рисовали — картографы. Намалюют одно, а в жизни другое, — лукаво подмигивает Федорыч, — сюда бы их покувыркаться…

Машина для механика как живое существо. Его возмущают плохие дороги — вдвое меньше живут машины, гробятся на колдобинах; преждевременно стареет резина, расходуется лишнее горючее, в уборку зерно рассыпается. Пропадает труд и время — миллионы государственных средств. Куда дешевле хорошую дорогу построить! Дорожное строительство на целине — нерешенная проблема.

Снова и снова застреваем, барахтаемся в грязи, проклинаем дорожников. Продвигаемся черепашьим шагом, пять километров в час. Сколько же времени нужно, чтобы достигнуть Целинограда, а там еще Павлодар, Кулунда…

Теперь, наверно, починили эту дорогу, а тогда досталась она нам трудно. Смеркаться стало, а мы только-только в Новоалександровку въехали. Протиснулись по раскисшей улице, выбрались за околицу через лесочек на гладкий выгон. Поодаль от дороги стоит старая-престарая ветряная мельница с могучими ободранными крыльями, точно с гравюр старинных сошла. Неподалеку пасется оседланный, взъерошенный конек, рядом избенка, харчевня, что ли? Отворится сейчас дверь, и выступит из придорожной таверны Дон-Кихот со своим другом Санчо.

— Ночуем? — спрашивает Сергей Константинович.

— Посмотрим старинку! — откликается Федорыч.

Сворачиваем с большой дороги к мельнице. Вмиг ставим нашу оранжевую палатку. Странный вид у нашего бивака под сенью крылатой мельницы. Художник ныряет в машину и вдруг появляется в длиннющих резиновых сапогах — ботфортах, подпоясанный широким кожаным ремнем, с алюминиевой миской на голове, с крышкой от кастрюли вместо щита, тощий, загорелый…

Вот и копье — шесты от нашего бредня. Дон-Кихот подходит к коню, взгромождается на седло и, пригнув пику, устремляется к мельнице. Запечатлеваем на пленке «рыцаря печального образа» в двадцатом веке.

Пришел хозяин коня — пастушонок, с любопытством разглядывает развеселившихся путешественников. И вокруг хорошо: облака расступаются, открывают ясное предвечернее небо. После дождей зазеленел крошечный луковичный мятлик — будто подстрижен машинкой. Телята разбрелись по выгону.

К мельнице подкатывает автомашина с бидонами — привезли телятам сепарированное молоко. Со всех ног кидаются они к машине, взбрыкивают на бегу, мычат, хвосты дыбом. Замелькали белые халаты телятниц. К нам подходит молодой шофер — сухощавый, черноволосый, с тонкими воронеными усиками, чеченец. Приехал он с Кавказа на далекий Ишим во время войны с отцом, матерью, братьями и сестрами. Отец и мать на родину недавно вернулись и детей зовут в горы. А они в степи выросли, привыкли к ишимским просторам; школу здесь окончили, братья на русских девушках поженились, сестра замуж вышла. Нравится им степь.

— Зачем туда ехать — тут лучше! Дома новые строим, сады посадим. И жена у меня хорошая, ласковая, думать о ней и то радость…

Не слышен акцент в речи молодого чеченца, не подумаешь, что кавказец. Таких жгучих брюнетов много и среди славян. Девчата зовут, аукают шофера, они напоили своих четвероногих питомцев и спешат домой в село. Приятно, что сын далекого Кавказа нашел свое место в жизни.

Появился мельник, и мы отправляемся осматривать мельницу. Крылья не работают — опутаны проволокой. Жернова вращаются моторами. Если починить крылья — можно сэкономить много горючего. Мельник говорит, что бревна длинного нет для починки крыла, за ним надо ехать далеко.

Федорыч тут же нашелся:

— Было бы желание, а бревно найдется. Похоже, руководители колхоза у вас шляпы.

Подходят телятницы, окружают нас.

— Вы про нашего председателя пропишите. Совсем о людях не думает — ему что люди, что чурбаки.

Девушки рассказывают, как председатель колхоза дрожал над каждой картофелиной, не выдавал на трудодни ни грамма. Уродилась картошка на удивление — крупная, в два кулака. Ну и сгнила. Свалили ее в кучи за сараем, так и пропала без толку.

В этом мы убедились сами, когда побывали там. Вернулись хмурые, сердитые. Проехали мы по степям большой путь и встречались нам такие садовые головы. Решат, к примеру, коров личных переместить на общественные базы, а о снабжении семей колхозников молочными продуктами не позаботятся. Или проведут сокращение приусадебных участков, а овощами людей не обеспечат. Им лишь бы в районной сводке покрасоваться.