Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 41)

Год спустя на совещании в Алма-Ате Никита Сергеевич Хрущев призвал освоить пастбища Казахстана, превратить их в мощную овцеводческую базу всей страны. Центральный Комитет Коммунистической партии Казахстана и Совет Министров республики не так давно наметили широкий план строительства овцеводческих совхозов в пастбищном поясе Казахстана.

Наши мечты сбываются…

НА БЕРЕГАХ ТЕРИС-АККАНА

Странно переменилась погода после грозовой ночи у Аркалыка. Небо нахмурилось, закрылось дождевыми облаками; дует холодный норд-ост, моросит дождь. Неуютно стало в степи, холодно, словно осень пришла. Второй месяц в пути, и впервые приходится включать печку. В машине тепло, а на душе неспокойно. Не прихлопнет ли нас непогода? Скрываем друг от друга свои опасения.

Только что оставили границу Кустанайской области. В окнах, как в иллюминаторах фантастического вездехода, видна перепаханная степь — сплошное земляное море, до самого горизонта. И тут, в отдаленном углу Целиноградской области, подняты никогда не паханные целинные земли, рождены новые зерновые гиганты.

Эти земли слились с Тургайскими степями в огромный пахотный массив. Его пересекает недавно проложенная железнодорожная ветка на Аркалык, и здесь удобно строить крупное зерновое и животноводческое хозяйство. Мы пробираемся по южной кромке новых пахотных земель; рядом начинаются степные пастбища Целиноградской области — зона сухих светло-каштановых почв. Переправляемся через Терис-Аккан посмотреть пастбищную зону. Вокруг увалистая типчаковая степь. Широкие долины, синеватые гряды сопок с плоскими столовыми вершинами. В долинах зеленеют травы. Но пусто, ни души, не видно табунов и отар, никаких признаков близкого жилья. Едем и едем дикой степью. Пора поворачивать на Атбасар, через Тенгиз тут не проедешь.

А жаль — так хотелось увидеть это загадочное озеро. В степи ясно заметен уступ древней террасы огромной Тенгизской котловины. Когда-то вся она была залита водой и здесь разливалось целое внутреннее море. Сейчас озеро занимает лишь центр Тенгизской котловины и площадь его не превышает полутора тысяч квадратных километров. Тенгиз усыхает, он распался на несколько больших и мелких озер, стал мелким и горько-соленым. Из-под воды выступает масса островов. Здесь гнездятся летом несчетные стаи уток и гусей, тысячи фламинго и пеликанов.

На соседнем Кургальджинском озере, некогда сливавшемся с Тенгизом, организовано заповедно-охотничье хозяйство. Вода в Кургальджинском озере пресная — озеро принимает довольно значительную речку Нуру.

Однажды географы, исследуя Притенгизские степи, рассмотрели с самолета под водой, на плоском дне Тенгиза, сеть затопленных каналов древней оросительной системы. Когда и кто проложил эти каналы, остается пока загадкой. Несомненно одно — озеро Тенгиз то увеличивалось, достигая древних террас, то сокращалось, исчезая вовсе. Когда озеро высыхало, люди, обитавшие здесь, рыли оросительные каналы. В Притенгизских степях встречаются каменные бабы, остатки древних поселений. Исстари это была обжитая степь, здесь находили себе приют и корм огромные табуны скота и отары овец.

Уходим на боковую степную дорогу, и здесь то же самое — пустуют степные пастбища. Навстречу по степной дороге едут две грузовые машины. Они везут тес. Людей в степи нет, хочется обменяться путевыми новостями — послушать жусан хабар. Останавливаемся друг против друга, как по команде. С машин соскакивают озябшие люди в брезентовых плащах, в телогрейках, спрашивают:

— Куда путь держите?

— В Атбасар…

— Как так? И мы туда же!

Изумленно смотрим друг на друга и все разом хохочем. Наши машины уперлись нос в нос — вот так история! Стремимся в одно место, а едем в противоположные стороны. Так только в сказках бывает! Говорим:

— Мы правильно едем!

Отвечают:

— Нет, мы! Из самого Джезказгана едем, а вы в Караганду шпарите.

Схватились за компасы. Действительно — на юг едем, совсем не туда, куда надо. Легко в незнакомой степи закружить, если о компасе забываешь.

— А вы чего же доски из Караганды в Атбасар везете, в Тулу самовар тащите?

— Бывает! — смеются они, — всякое случается на целине…

Поговорили, покурили и поехали вместе. Переправились на левый берег Терис-Аккана, обогнали своих проводников, помахали на прощание и помчались на север, к Атбасару.

Бесконечные новые пашни пошли — темные, влажные от дождя. Целинная степь, вспаханная летом, как губка, впитывает влагу. А дорога уже начинает скользить. Стало смеркаться. Впереди завиднелось странное сооружение, похожее на крепость. Караван-сарай, что ли, у дороги? Помещение длинное, у распахнутых ворот люди с лопатами. Собрались вокруг статного молодого казаха. Высокий, в солдатской шинели, в рукавицах с крагами, спокойно и внимательно слушает людей, стоит, как утес в бурлящем прибое.

Остановились послушать — о чем речь идет. Собрались тут казахи — старые и молодые. Помещение вовсе не караван-сарай, а саманный коровник, только что выстроенный из местного материала. Ферма тут нового совхоза. Перепаханная целина, что видели вдоль дороги, тоже совхозная. А собравшиеся люди, недавние кочевники-скотоводы и колхозники, теперь рабочие совхоза. Когда поднимали Тургайскую целину, вспахали и никогда не паханную Терис-Акканскую степь.

Спорят люди. Веками табуны животных степь копытами топтали, будет ли толк в земледелии так далеко на юге? Качают головами старики, зачем землю трогали, стальными ножами резали, траву кончали, а что вырастет тут? Как жить дальше? На трактор что ли под старость садиться?

Казах в шинели спокойно говорит: много земли тут хорошей пропадает! Пусть даже лишнее вспахали — сама пшеница выберет, где ей лучше расти, а кто хочет за овцами и скотом ходить, пожалуйста — большие отары и фермы богатые в совхозе будут. Ведь рядом степь широкая, кочуй себе с совхозными табунами. Он говорит о новых поселках, о клубах, столовых, школах и яслях, которые построят в пустой степи.

Затихли люди, кто смотрит строго, кто улыбается. Наконец-то пришла и сюда, в дальнюю степь, новая жизнь! Запомнилась нам эта картина: пасмурная, тревожная степь, окутанная сумерками, темнеющие пашни за околицей, взбудораженные люди, собравшиеся у высоких распахнутых ворот, и молодой казах в солдатской шинели, уверенно оглядывающий дальние горизонты. На глазах коренных степняков меняется многовековой уклад жизни.

Короткую историю освоения Терис-Акканской целины нам рассказал в Аркалыке проезжий агроном сельскохозяйственного управления.

Первый проект создания новых совхозов в Терис-Акканской степи составил Акпан Укубаев, председатель бывшего Есильского райисполкома. В 1955 году областные организации отклонили этот проект. Железнодорожной ветки на Аркалык еще не было, и осваивать отдаленную Терис-Акканскую целину было слишком трудно.

Есильский район превратился в Баранкульский, окрепли целинные совхозы в северной части района, железная дорога соединила Аркалык с главной целинной железнодорожной магистралью[3]. Акпан Укубаев стал секретарем Баранкульского райкома партии. Вместе с председателем райисполкома Захаровым и агрономом Бондаровичем он составил план освоения Терис-Акканской целины.

Между аркалыкской железнодорожной веткой и Терис-Акканом спускаются на юг каштановые и темно-каштановые почвы. Проектировщики решили построить усадьбы и фермы новых совхозов у воды по Терис-Аккану, а зерно вывозить на заготовительные пункты аркалыкской ветки.

Тракторные бригады восьми целинных совхозов подняли сто тридцать тысяч гектаров новой целины. Пашни распределили между пятью новорожденными совхозами. Каждый совхоз получил, кроме пашни, мощный массив пастбищ. Терис-акканские совхозы занимаются не только земледелием, но и крупным скотоводством.

Пока мы писали книгу, новые совхозы успели сдать государству больше десяти миллионов пудов хлеба…

Парень в шинели показывает нам дорогу на Атбасар, отговаривает ехать:

— Оставайтесь у нас ночевать, машину под крышу поставим, грязная дорога пойдет, на «Москвиче» ночью не проедете…

Не послушали доброго совета, двинулись вперед. Действительно, за поселком дорога пошла отвратительная. Подъемы сменяются широкими понижениями, в низинах почва солонцеватая. Дождевая вода стекает сюда, превращает дорогу в грязное, скользкое месиво. Темно, спустилась ночь. Зажгли фары, едва двигаемся.

Поднимаемся на взлобок, попадаем на какую-то боковую колею, она уводит в сторону. Дождь усиливается, ветровое стекло сплошь в дождевых струях — «дворники» не успевают работать.

Гудит машина, виляет, юзом скользит по липкой дороге. Федорыч вспотел, вертит баранку, бранится на чем свет стоит…

Дальше ехать нельзя. Кое-как выбираемся на полынную степь. Буксуем в разбухших солонцах. Все… Засели, кажется, окончательно. В кромешной тьме, под дождем разбиваем лагерь тут же, где застряли. Забираемся в палатку, зажигаем электрическую лампочку от аккумулятора, зашнуровываем полог сверху до низу.

— Хорошо, как дома!

Резиновый пол не промокает, полотнища непроницаемы. Верно служит палатка, купленная в московском военторге. Воды питьевой в темноте не находим: куда ни пойдешь — везде грязные лужи да болота соленые. Ужинаем всухомятку консервами, грушами, яблоками, купленными еще в Кустанае. Дождь стучит по натянутым, как барабан, полотнищам. Завертываемся в одеяла поплотнее, засыпаем почти мгновенно, без сновидений.