Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 9)
— Кошки часто доставляют то, что люди не хотят брать руками.
— Не умничай. Кто зарезервировал мой день?
— Разве написано, что ваш?
Агафья прищурилась.
— А чей?
— Тот, кто сильнее всего его захотел.
— Я ничего не хотела.
Купец улыбнулся. Не широко, не нагло. Почти жалостливо.
— Люди часто называют желанием только то, что готовы сказать вслух.
— Ага, а ярмарочные купцы сразу знают, что у кого внутри лежит? Хороший у вас промысел. Налоговая рыдала бы от зависти.
— Мы ничего не берём силой.
— Скажи это Филимону. Он чуть шутки не забыл. И Прасковье, которую молчанием едва не разорвало.
— Они примеряли роли.
— Им дали крючок с ленточкой. А потом сказали: сами подошли.
Купец провёл пальцем по чеку. Синие буквы вспыхнули и снова стали ровными.
— Ярмарка показывает только то, что уже есть в человеке.
— Тогда покажи накладную.
— На что?
— На судьбы. На мечты. На этот твой спокойный день. У меня хозяйство, я знаю: если что-то выдают, оно откуда-то взято. Без накладной даже картошку не принимаю.
Купец на миг растерялся. Видно было: ругаться с ним умели многие, просить тоже. А вот требовать накладную на судьбу ему ещё не доводилось.
— Вы необычная покупательница.
— Я вообще не покупательница. Я пришла вернуть чек.
— Возврат возможен только после осмотра товара.
— Вот оно как. Значит, товар всё-таки есть.
Купец не спорил. Он повернулся к полке и достал маленькую книжицу в серой обложке. Никакого золота, никаких узоров, только мягкая ткань, потертая по краям. На обложке проступили слова: «Жизнь без портала. Тихая, мирная, без тревог».
Агафья сразу почувствовала запах. Чистое бельё после мороза. Печка, в которой ровно горят дрова. Вечерний чай без стука в окно, без срочного спасения лешего и без подписи на акте о незаконном чуде. Запах был такой простой, что стало больно.
Она отвела взгляд.
— Убери.
— Почему?
— Потому что пахнет приманкой.
— Это не приманка. Это возможность.
— Возможность у вас всегда с мелким шрифтом?
Купец положил книжицу на стол, но не придвинул.
— Просто посмотреть, как могло быть. Один день. Без обязательств.
— Я не девочка, чтобы примерять чужие бантики.
— Это не чужой бантик. Это ваша несбывшаяся тишина.
Агафья хотела рассердиться. Честно хотела. Сказать, что у неё и так дел хватает, что тишину ей выдавать не надо, что Заворотино без неё опять что-нибудь купит на ярмарке и начнёт ржать с копытами. Но рука сама задержалась над книжицей.
Серая обложка была тёплой.
— Откуда она взялась? — спросила Агафья.
— Из той жизни, где вы не стали хранительницей.
— Я не выбирала становиться хранительницей. Меня туда скалкой занесло.
— Иногда судьба приходит именно так. Сначала ударом, потом обязанностью.
— Красиво говоришь. Неприятно.
— Зато честно.
Снаружи донеслось возмущённое ржание. Потом голос Архипа:
— Бурчик, я тебе сказал: копыта — обратно!
Агафья резко обернулась. В просвете полога было видно, как Архип возится с белым конём, который недавно снова почти стал трактором, но всё ещё пытался сохранить сказочное достоинство. Бурчик стоял у шатра ездовых средств: передняя часть уже была тракторная, задняя подозрительно конская. Хвост исчезал и появлялся рывками, словно роль не хотела отпускать добычу.
— Не дёргай! — крикнула Алёна. — У него сейчас седло с карданом спорит!
— У него седла вообще быть не должно! — рявкнул Архип.
Мирон бегал вокруг с листом.
— Необходимо установить, является ли объект транспортным средством, животным или временным смешением образа!
— Он является моим Бурчиком! — ответил Архип. — Этого достаточно!
Агафья шагнула к выходу, но Купец тихо сказал:
— Видите? Даже один спокойный день мог бы быть полезен.
Она остановилась.
— Ты на Архипа не кивай. Он без меня справится.
— Я не о нём. О вас.
Агафья обернулась медленно.
— Мне справляться привычно.
— Привычка не всегда радость.
Снаружи Архип почти победил. Бурчик фыркнул мотором, белая пыль осыпалась с гривы, хвост исчез. Но в этот миг ярмарочная музыка изменилась. Она стала ниже, мягче, будто кто-то повернул ручку старого приёмника.
На площади на секунду стало тихо.
Агафья увидела странное: Архип стоял с ключом в руке и не понимал, зачем держит его. Мирон смотрел на бумагу и моргал, будто забыл первую строку протокола. Прасковья открыла рот, но не произнесла ни слова. Филимон держался за край плаща, который уже сняли, и вдруг снова глядел вдаль чужими глазами.
Даже Громыхало на ящике перестал командовать.
Секунда прошла. Шум вернулся. Бурчик обиженно уркнул уже вполне тракторно, Архип выругался под нос и полез проверять колёса. Прасковья заговорила сразу за троих. Филимон выдавил слабую шутку про богатыря без инструкции.