Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 10)
Но Агафья поняла: ярмарка умеет заставить людей забыть, зачем они пришли.
— Хорошая у вас музыка, — сказала она. — Вороватая.
— Она ничего не крадёт.
— Тогда зачем все на миг рот закрыли?
— Чтобы услышать себя.
— Себя я и без вас слышу. Особенно когда устала.
Купец впервые посмотрел на неё внимательнее.
— Вот видите.
Агафья сжала скалку.
— Ничего я не вижу. У меня деревня на Пятачке, люди к чужим ролям липнут, трактор чуть конём не остался, кошка чеки носит. А ты мне книжечку подсовываешь, будто я пришла на базар за платком.
— Вы пришли за ответом.
— Я пришла ругаться.
— Иногда это одно и то же.
Агафья хотела сказать, что сейчас он договорится, но снова посмотрела на книжицу. «Жизнь без портала». Слова были простые, без нажима. Серые. Тихие. И от этого опасные.
Она вдруг представила утро. Обычное. Петух орёт, но не командует. Кошка ест сметану, а не следит за границами миров. Архип чинит свой сарай, Бурчик просто тарахтит. Прасковья обсуждает не магические сделки, а кто у кого капусту затоптал. Внуки приезжают просто на каникулы, без дневников с зубами и детских порталов. Никто не зовёт её хранительницей. Никто не смотрит так, будто от неё зависит, выживет ли очередная сказка.
Только один день.
Мысль была маленькая. Стыдная. Но своя.
Купец не торопил. Это раздражало сильнее, чем уговоры.
— Цена? — спросила Агафья.
— Для примерки — никакой.
— Вот теперь точно врёшь.
— Цена появится, если захотите остаться.
— А если просто посмотреть?
— Просто посмотрите.
— И назад вернусь?
— Если назовёте то, что держит вас в настоящей истории.
— Хитро.
— Честно.
— У тебя все слова скользкие.
Купец перевернул книжицу. На последней странице, где должен был быть пустой форзац, проступили мелкие буквы. Очень мелкие. Такие, что их будто стыдно было показывать.
Агафья наклонилась и прочитала:
«Согласие считается молчанием сердца».
— Вот! — сказала она. — Я же говорила, мелкий шрифт. У приличной магии мелкий шрифт на совести висит.
— Сердце редко подписывает бумаги.
— Сердце у меня вообще без доверенности ничего не подписывает.
Купец улыбнулся.
— Тогда вам нечего бояться.
Агафья взяла книжицу. Просто чтобы доказать, что не боится. Обложка легла в ладонь мягко, будто старое полотенце после стирки. Внутри что-то тихо щёлкнуло, но не снаружи — в ней самой.
Снаружи снова донёсся голос Архипа:
— Агафья! Ты там жива?
— Жива! — крикнула она. — И без тебя пока никого не прибила!
— Это хорошо или плохо?
— Это временно!
Она хотела положить книжицу обратно. Правда хотела. Но пальцы не разжались. Не потому что ярмарка держала. Нет. Это было бы проще. Тогда можно было бы сердиться на Купца, на шатёр, на серую обложку. Но книжицу держала она сама.
Один день тишины. Разве это преступление?
От этой мысли стало стыдно. Перед Архипом, Алёной, Марфой и всем Заворотино. Но стыд не отменял усталости. А усталость сидела глубоко. Не сегодняшняя, не после ярмарки. Давняя. С тех пор как каждый день стал не просто днём, а дежурством у чужого чуда.
— Я только посмотрю, — сказала Агафья.
Купец не поклонился. Не улыбнулся шире. Только кивнул, будто услышал не её слова, а то самое молчание, которое было написано мелким шрифтом.
— Конечно.
— И без ваших фокусов.
— Только ваша история.
— Это не моя история.
— Тогда она не удержится.
Агафья сунула книжицу под мышку и вышла из шатра.
Ярмарка шумела. Бурчик снова был трактором, но стоял обиженно и не давал Архипу трогать капот. Прасковья говорила так быстро, словно пыталась наверстать время молчания. Филимон сидел на ящике и осторожно проверял шутки, как зуб после драки. Мирон спорил с печатью, которая записалась в свидетели сама.
Алёна первой заметила книжицу.
— Бабушка, что это?
— Ничего. Посмотрю и верну.
Архип поднял голову.
— Агафья…
В его голосе было не предупреждение. Скорее просьба. Он и сам не понял, о чём. Просто увидел серую обложку и сразу перестал ругаться с Бурчиком.
— Не начинай, Чудин, — сказала она. — Я не маленькая.
— Я знаю.
— Тогда не смотри так.
— Как?