Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 11)

— Будто я уже полезла в прорубь.

Архип помолчал, потом сказал тихо:

— Я бы за тобой полез.

Агафья резко отвернулась к ярмарке.

— Вот и не надо. Вода холодная, а у тебя поясница.

Прасковья подскочила к ним.

— Что за книжка? Откуда? Почему серая? Почему я не видела?

— Потому что тебе не положено всё видеть, — сказала Агафья.

— Это удар по основам моей личности.

— Переживёшь.

Марфа-Полночница вышла из-под шатра и посмотрела на книжицу. Потом на Агафью. Потом отвернулась. Это было хуже любого мяуканья.

— Да видела я твой взгляд, — пробормотала Агафья. — Не учи меня жить, шерстяная совесть.

Марфа пошла рядом с ней до самого дома.

Вечер спустился быстро. Ярмарка осталась на Пятачке, но Агафья велела всем разойтись по домам и выставила дежурство: Мирон с протоколом, Алёна с головой, Архип с инструментами, Прасковья с запретом говорить больше пяти минут подряд. Последний пункт никто не смог выполнить, но попытка была записана как частичный успех.

Дома Агафья поставила чайник, проверила печь, покормила Марфу и долго смотрела на серую книжицу, лежавшую на столе. Книжка не шевелилась. Не светилась. Не шептала. Просто лежала. От этого становилось ещё хуже.

— Ну и что ты хочешь? — спросила Агафья.

Книжка молчала.

— Правильно. Молчи. Мне говорящих предметов хватает.

Марфа сидела на подоконнике и не сводила с неё глаз.

— Не смотри. Я только посмотреть взяла.

Кошка моргнула.

— Вот именно. Посмотрю — и верну. Один день тишины человеку даже врач прописать может. Если врач нормальный, а не межмировой.

Агафья сама услышала, как оправдывается перед кошкой, и рассердилась. На себя, на Купца, на Заворотино, на эту серую обложку. Она взяла книжицу, чтобы убрать в буфет, но та раскрылась сама.

На первой странице ничего не было.

Потом медленно проступила строка:

«Утро без тревог начинается с того, что никто не зовёт».

Агафья закрыла книгу.

— Хватит.

Она легла поздно. Сон пришёл не сразу. За окном где-то далеко звучала ярмарочная музыка. Тихо, почти неслышно. Не песня даже, а напоминание. Агафья повернулась на другой бок и подумала, что утром надо первым делом вернуть книжку. Без разговоров. Без примерок. Без этого глупого «только посмотреть».

Потом подумала: один день тишины. Разве это преступление?

Книжка на столе открылась без звука. Страницы сами перелистнулись. Серый свет вытек тонкой полоской, прошёл по полу, коснулся печи, лавки, половика, Марфиной миски и скалки у двери.

Марфа вскочила, выгнула спину, но не успела даже мяукнуть.

Утро пришло тихо.

Агафья открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Не было привычного дрожания воздуха у окна. Не пахло ярмарочной бумагой. Не слышался далёкий гул Пятачка. Дом стоял обычный, тёплый, простой.

За окном петух закричал обычным петухом.

И от этого стало страшнее, чем от любого дракона.

Глава 5. Утро, в котором петух молчит

Агафья открыла глаза и не сразу поняла, почему ей тревожно. Дом был её. Потолок тот же, с маленькой трещинкой у балки. Занавеска на окне та же, с выцветшими васильками. Печь тихо держала тепло, половик лежал у кровати чуть криво, как всегда после Марфиных ночных прогулок.

Только что-то важное исчезло.

Она полежала ещё несколько секунд, прислушиваясь. Обычно утро в Заворотино начиналось не просто звуками, а распоряжениями. Генерал Громыхало командовал курами, Марфа скреблась у двери с видом свидетеля мирового заговора, где-то за окном могло пискнуть яйцо с предсказанием или хлопнуть маленькое портальное эхо.

Сегодня петух просто кукарекал.

Обычным петухом. Без построения, тревоги и обвинений соседского кота в диверсии. Крикнул, замолчал, потом подал голос ещё раз — именно так, как должен нормальный деревенский петух, у которого нет должности и завышенного мнения о себе.

Агафья села на кровати.

— Громыхало?

За окном снова прокричал петух. Ничего больше. Ни «подъём», ни «нарушение границы», ни «куры клевать без приказа не имеют права».

— Вот тебе и доброе утро, — сказала Агафья.

Марфа лежала на сундуке у стены. Старая кошка сонно приоткрыла один глаз, потянулась и зевнула. Ни тревоги, ни тяжёлого взгляда в угол, ни намёка, что где-то опять открылась щель между мирами.

— Марфа, — позвала Агафья. — Иди сюда.

Кошка спрыгнула, подошла, потерлась о ногу и мяукнула. Обыкновенно. Даже ласково. Агафья наклонилась и посмотрела ей в глаза. Глаза были жёлтые, внимательные, кошачьи. Но в них не было того старого знания, от которого иногда хотелось спросить разрешения, прежде чем ставить чайник.

На столе не было серой книжки. Не было ярмарочного чека. Скалка висела у двери, обычная, деревянная, без тёплого отклика в руке. Агафья сняла её с крючка, взвесила и постучала по ладони.

— Ну? Что скажешь?

Скалка ничего не сказала. И даже не намекнула.

Это было глупо, но Агафья обиделась. За годы чудес она привыкла, что вещи в Заворотино если и молчат, то с характером. А тут молчали просто потому, что были вещами.

Она быстро оделась, завязала платок и вышла во двор. Куры копались у забора. Петух молчал по-человечески: важно ходил между ними, но важность у него была птичья, не генеральская. На Агафью он посмотрел пустым круглым глазом и снова принялся искать зерно.

— Громыхало, — сказала она строго.

Петух наклонил голову, будто решил, не съедобно ли это слово.

— Ах ты ж безобразник пернатый, — пробормотала Агафья. — Раньше тебя рот закрыть было нельзя, теперь слова не добьёшься.

Она насыпала зерна. Куры бросились к кормушке без строя, без команды, без спора о боевой готовности. В другой день Агафья порадовалась бы такому порядку. Сегодня порядок казался подозрительным.

У окна не дрожал воздух. Возле старой калитки не теплилась медная щеколда. В углу двора, где ещё вчера должна была стоять безопасная игровая калитка, торчали обычные доски старого забора. Ни меловых корабликов, ни следов детской магии.

Агафья подошла и провела рукой по доскам. Шершавая древесина. Заноза. Пыль.

— Значит, вот как, — сказала она тихо.

Она пошла к Чёртову Пятачку почти бегом. Потом заставила себя замедлиться. Негоже хозяйке нестись по деревне с видом человека, за которым гонится собственный сон. Тем более деревня выглядела мирно. Дымки поднимались из труб, у Петровых кто-то колол дрова, на дороге лежала собака и лениво чесала ухо.

Возле магазина две соседки обсуждали сахар и рассаду. Ни слова о ярмарке. Ни о ролях, ни о Бурчике-коне, ни о Филимоне, который чуть не забыл шутки.

— Доброе утро, Агафья Петровна, — сказала одна. — Вы сегодня раненько.

— Раненько, — ответила Агафья. — А на Пятачке что?