Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 6)
— Есть роль народного разоблачителя. Хриплый голос, праведный гнев, лёгкая усталость от человечества.
— Нет, это у меня своё. Что-нибудь смешнее есть?
Продавец снял с вешалки тёмный плащ.
— Молчаливый суровый богатырь с трагическим взглядом. Очень ходовой товар. Не шутит, не оправдывается, смотрит вдаль. Все сразу уважают.
Филимон насторожился.
— Совсем не шутит?
— Совсем. Зато походка тяжёлая, прошлое загадочное, плечи шире на два вершка.
— На пять минут можно? Проверить, так сказать, вредность для организма.
— На пять минут роль почти не прирастает.
Слово «почти» Филимону не понравилось. Но вокруг уже собиралась толпа, а когда народ смотрит, отступать поздно. Прасковья издалека смотрела так внимательно, будто уже сочиняла три версии происшествия.
— Ладно, — сказал Филимон. — Только без обмана. Я человек после конца света осторожный.
Продавец накинул на него плащ. Ткань легла тяжело, как мокрый тулуп. Филимон хотел сказать что-нибудь про героическую сырость, но язык будто прилип к нёбу.
Он нахмурился. Толпа ахнула.
— Смотрите, — сказал кто-то. — Балагуров молчит.
Филимон хотел возмутиться. Хотел ответить, что молчит не он, а временная ярмарочная глупость. Но наружу вышел только медленный поворот головы и взгляд куда-то за дальний шатёр.
Прасковья подошла ближе.
— Филимон? Ты живой?
Он открыл рот и услышал собственный низкий голос:
— Я пришёл.
Деревня захлопала. Филимон внутри застонал. Куда пришёл? Зачем пришёл? Он сам не знал, но роль знала за него и держала лицо каменным.
— Вот бы тебя таким на собрание, — сказала Прасковья. — Минут десять тишины — и народ оздоровился.
Филимон повернулся к ней. В груди тяжело шевельнулась чужая важность.
— Смех слаб.
Прасковья отступила.
— Ой. Это уже не смешно.
Филимон был с ней согласен. Шутка без права пошутить оказалась хуже каши без соли. Он попытался снять плащ, но руки не поднялись. Роль держала мягко, вежливо и крепко.
Прасковья решила, что теперь ей тоже надо проверить ярмарку. Она подошла к соседней лавке, где висели серые накидки и белые платки. Вывеска обещала: «Мудрые отшельницы. Ответы на все вопросы. Молчание обязательно».
— Это что за издевательство? — спросила Прасковья. — Ответы есть, а говорить нельзя?
Из шатра выглянула круглая старушка.
— В этом и мудрость.
— Нет, милая, это не мудрость. Это порча полезной информации.
— Первые десять минут бесплатно.
Агафья резко обернулась.
— Прасковья!
Но белая накидка уже легла Прасковье на плечи. Лицо у неё стало спокойным, глаза глубокими, а рот закрылся с такой силой, что несколько жителей невольно перекрестились от счастья.
— Ну? — спросила Агафья. — Что чувствуешь?
Прасковья подняла палец, открыла рот, закрыла и побагровела.
— Говорить нельзя? — уточнила Алёна.
Прасковья кивнула. Кивок вышел такой злой, что платок съехал на ухо.
Филимон в плаще мрачно произнёс:
— Молчание — путь.
Прасковья посмотрела на него так, что любой путь сразу захотел свернуть в лес. Она явно знала всё: кто врёт, кто чего хочет, почему свиток Мирона дымится и чем опасен серый шатёр. Но сказать не могла.
Сначала деревня радовалась. Потом стало тревожно. Прасковья начала писать носком ботинка на земле, но буквы превращались в красивые завитки. Она замычала, замахала руками и чуть не задела торговку платком.
— Снимайте с неё это, — сказала Агафья. — Она сейчас от молчания лопнет.
Старушка развела руками.
— Роль держится, пока человек верит, что она ему подходит.
Прасковья замотала головой. Видно было: не подходит. Но накидка всё равно липла к плечам. Видимо, где-то в глубине Прасковье нравилось знать ответы на всё, даже если нельзя их выкрикнуть через всю деревню.
Архип Чудин стоял рядом и старался не смотреть на лавку с вывеской «Мастер без ошибок». Старался плохо. Лавка была скромная: чистый стол, аккуратные инструменты, ни одной ржавой гайки. Для Архипа это выглядело подозрительнее любого дракона.
Продавец в кожаном фартуке протянул ему тонкие перчатки.
— Хотите примерить историю мастера, у которого ничего не ломается?
— Так не бывает, — сказал Архип.
— Потому и ценится.
— А если ничего не ломается, что он чинит?
— Он делает сразу правильно.
Архип усмехнулся.
— Сразу правильно — это скука с инструментами.
Но руки всё равно потянулись к перчаткам. Просто посмотреть. Пять минут. Понять устройство вредной ярмарочной выдумки.
— Архип, — сказала Агафья.
— Я быстро.
— У нас сегодня все быстро. Один уже богатырь, другая отшельница.
Архип надел перчатки. Мир сразу стал неприятно правильным. Перед ним положили сломанный замочек. Обычно он сначала ворчал, щурился, пробовал не с той стороны, потом находил свой ход. Теперь руки сами раскрыли замок, заменили пружину и закрыли защёлку.
Быстро. Чисто. Без радости.
— Готово, — сказал продавец.
Архип посмотрел на замок.
— Это не я сделал.