Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 5)

— Значит, ярмарка работает точно.

— Ты городская, умная. Объясни: если человеку дают чужую тайну за свою, это торговля или грабёж?

Алёна подумала.

— Если человек понимает цену и соглашается — торговля. Если цену прячут — грабёж. А если знают, что он не сможет отказаться, тогда ловушка.

— Я бы сказала короче: свинство.

Мирон подошёл к ним со свитком в двух пальцах.

— Лицензия недействительна. Печати не признают друг друга, адрес указан как «между было и могло быть», перечень товаров неполный. Фраза «возможен обмен» не раскрывает предмет обмена.

Прасковья уважительно посмотрела на него.

— Когда ты говоришь почти по-человечески, сразу страшнее.

Агафья тем временем поднялась на широкий камень у края Пятачка. Камень раньше там не стоял, но сейчас было не до камней.

— Слушайте сюда! — громко сказала она. — До выяснения никто ничего не покупает, не берёт в руки, не нюхает, не примеряет и не меняет. Даже если товар сам просится, а табличка обещает счастье без прополки огорода.

— А если счастье с прополкой? — спросил Филимон.

— Тебе лично будет с окучиванием.

Народ засмеялся осторожнее. Агафья обвела всех взглядом.

— Хотите праздник — будет праздник. Посмотрели, послушали музыку, пошли домой пить чай. А с судьбами играть не надо. Своя, может, и беспокойная, зато притёртая.

Прасковья вдруг поняла, что Агафья говорит не только деревне. Она будто себе это сказала. У каждого здесь была своя судьба: с ошибками, обидами, недосказанным, с тем, что на ярмарке не купишь и обратно не сдашь.

Торговцы слушали вежливо. Никто не спорил. Но рядом с первой табличкой на шатре проступила новая строка: «Запрет действует до первого настоящего желания».

— Вот ведь умники, — пробормотала Прасковья.

Агафья тоже увидела надпись. Лицо у неё стало спокойнее, а это был плохой знак.

— Мирон, фиксируй: ярмарка провоцирует жителей.

— Уже фиксирую.

— Алёна, смотри, кто к чему тянется. Не за товаром — за людьми.

— Поняла.

— Прасковья…

— Я ничего не взяла!

— Я ещё не спросила.

— Но ты бы спросила.

Агафья посмотрела на неё мягче.

— С ряда недосказанного глаз не спускай. Там больше всего липкого.

Прасковья кивнула. Ей стало приятно, что ей доверили важное задание, и неприятно, что оно уже успело залезть под кожу.

Она снова пошла вдоль лавок. Теперь осторожнее. Торговка в синем платке улыбнулась издалека и приоткрыла шкатулку. Прасковья отвернулась. Письма шуршали, баночки с «Ты была права» тихо звенели. Один свёрток с надписью «Слова, которые могли удержать» покатился к её ногам.

Прасковья остановилась.

— Ишь ты. Ко мне не надо. Я удерживать никого не собиралась.

Свёрток замер. Нитка на нём дрогнула. На миг Прасковье послышался мужской голос, почти забытый. Не слова даже, а интонация. Был когда-то человек, который мог остаться. Или она могла попросить. Но не попросила: гордая была, бойкая, всем нужная.

Она резко подтолкнула свёрток носком обратно к прилавку.

— Не ко мне, сказала.

Торговка промолчала. Только глаза у неё стали внимательнее.

Прасковья пошла быстрее. Теперь она точно знала: ярмарка видит не деревенскую сплетницу, а женщину, которая чужими новостями закрывала собственную тишину. Такое знание ей не нравилось. Его нельзя было повернуть в смешную историю у магазина.

У дальнего поворота ряд вдруг расступился. Прасковья увидела Агафью. Та стояла чуть в стороне от толпы и смотрела на серый шатёр, которого раньше не было. Шатёр был тихий, без фонарей и зазывал. На нём висела простая вывеска, будто написанная пеплом.

Прасковья прищурилась, но слов не разобрала.

— Агаша, что там?

Агафья не ответила. Она смотрела на вывеску так, словно та позвала её по имени.

Прасковья подошла ближе. Буквы на серой ткани расплылись у неё перед глазами и стали узором.

— Да что написано-то?

Агафья медленно произнесла:

— «Жизни, от которых вы отказались».

Прасковья посмотрела на серый шатёр, потом на Агафью и поняла, что вывеску видит только она. Ярмарка вокруг смеялась, звенела пузырьками и торговалась с деревней, а у этого шатра было тихо.

Агафья сделала шаг вперёд.

Прасковья схватила её за рукав.

— Ты сама сказала: ничего не трогать.

Агафья не сразу повернула голову. В глазах у неё была усталость, которую она обычно прятала за скалкой, чайником и распоряжениями.

— Я и не трогаю, — сказала она.

Но серый шатёр уже приоткрыл полог, будто давно ждал именно этих слов.

Глава 3. Чужая роль на прокат

Филимон Балагуров стоял у лавки «Смех без расплаты» и чувствовал, что жизнь опять несправедлива. С одной стороны, Агафья запретила всем покупать, брать, нюхать и даже интересоваться товаром с серьёзным лицом. С другой стороны, ярмарка сама подсовывала вывески туда, куда человек смотрел.

А человек, если он Филимон, не может не смотреть на вывеску, где обещают розыгрыши без последствий. Это уже не любопытство, а проверка качества.

— Я ничего не покупаю, — сказал он сам себе. — Я глазами изучаю. Глаза у меня пока не поднадзорные.

За спиной спорили Мирон и продавец лицензий. Прасковья следила за рядом недосказанного, но сама всё время косилась на шкатулку с чужими тайнами. Агафья стояла у серого шатра и делала вид, что не смотрит на вывеску «Жизни, от которых вы отказались».

Филимон решил, что обстановка требует разрядки.

Между двумя книжными шатрами открылась узкая улочка. Её раньше не было. На входе висела табличка: «Героические роли. Прокат. Первые пять минут — почти бесплатно».

Филимон остановился.

— Почти бесплатно — это, конечно, мошенничество, — сказал он. — Но ради науки можно узнать, в чём именно.

Из лавки вышел худой продавец с усами в разные стороны. На плечах у него висели плащи, кольчуги, шапки, пояса и один трагический взгляд в деревянной рамочке.

— Господину требуется роль? — спросил продавец.

— Господину требуется понять, как вы тут население дурите.