Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 4)

Прасковья уже открыла рот, чтобы ответить достойно, но внутри вдруг неприятно шевельнулось. Она вспомнила не ту тайну, которую можно пересказать у забора и посмеяться. Настоящую. Про то, что вечером, когда все новости уже розданы, дома бывает тихо до звона. И что страшно однажды перестать быть нужной, если перестанешь знать всё обо всех.

Шкатулка сама щёлкнула защёлкой, будто услышала.

— Нет, — сказала Прасковья резко. — Не беру.

— Цена подходит.

— Мои тайны мне самой нужны. Для внутреннего пользования.

Торговка не спорила. Прасковья отошла от прилавка и сделала вид, что просто идёт дальше. На самом деле ей стало неуютно. Ярмарка лезла не к ушам, а глубже.

У центральной лавки уже стоял Мирон Перьев. Папку он держал перед собой, как щит. Алёна стояла рядом и наблюдала не за бумагами, а за товарами.

— Прошу предоставить лицензию на межмировую торговлю нематериальными объектами, — сказал Мирон продавцу в зелёном жилете.

Продавец достал свиток. Свиток сам раскатился до земли, подпрыгнул, свернулся обратно и опять раскатился. На пергаменте красовались печати, подписи и важная клякса.

Мирон наклонился.

— Здесь указано: «Разрешено тем, кто помнит». Это не юридическая формулировка.

— Очень древняя, — сказал продавец.

— Древность не заменяет реквизиты.

Одна печать на свитке шевельнулась и пискнула:

— Сам ты реквизит!

Мирон выпрямился.

— Печати не должны вступать в устную переписку.

Вторая печать фыркнула:

— А чиновники не должны душить сказку в колыбели.

Алёна засмеялась.

— Мирон, кажется, документ живее многих ваших инструкций.

Прасковья подошла ближе. Мирон пытался классифицировать лоток с недосказанными признаниями. Признания, едва он на них смотрел, прятались в пузырьки и краснели.

— Объект торговли, — бормотал он. — Фраза эмоционального назначения. Состояние — несказанное. Риск воздействия на судьбу — высокий.

— Пиши проще, — сказала Алёна. — Опасно, потому что люди молчат.

Мирон замер с пером.

— Это не классификация.

— Зато правда.

Один пузырёк подкатился к Алёне и тихо стукнулся о край стола. Внутри мелькнули слова, но она отвернулась. Мирон увидел это и стал серьёзнее.

— Товар реагирует на покупателя.

— Не на покупателя, — сказала Алёна. — На то, что человек не хочет признавать.

Прасковья поёжилась. После шкатулки с тайнами она была с Алёной согласна, хотя вслух это признала бы только под пыткой пирогами.

— А реестр товаров есть? — спросил Мирон.

Продавец хлопнул в ладоши. Перед ним появился список. На первой строке было: «То самое слово». На второй: «Запоздалое да». На третьей: «Смелость на пять минут». Дальше список смутился и свернулся.

— Это не реестр, — сказал Мирон устало.

— А что?

— Поэтическая провокация.

С другого конца ряда донёсся голос Агафьи:

— Я сказала: пока ничего не брать!

Толпа расступилась. Агафья шла между лавками, а рядом с ней Архип изображал человека, который ничего не трогал. На пальце у него болталась бумажная бирка: «История мастера, у которого всё получилось с первого раза».

— Это само прицепилось, — объяснил он.

— У нас всё само, — сказала Агафья. — Порталы открываются без спроса, трактора лезут куда не надо, мужики возле вредного товара оказываются.

— Я только прочитал.

— А палец зачем подставил?

Бирка пискнула:

— Покупатель сомневается. Предложить скидку?

Агафья сорвала её и сунула продавцу.

— Предложи себе совесть.

— Совесть временно отсутствует, — поклонился продавец. — Можем записать вас в очередь.

— Запиши себя за куст и стой там молча.

Прасковья с удовольствием отметила, что Агафья держит ярмарку в тонусе. Но сама ярмарка будто ждала запрета. Стоило Агафье повысить голос, как на ближайшем шатре появилась новая табличка: «Запрещённое хранительницей — особая цена».

Толпа ахнула.

Филимон присвистнул.

— Вот это реклама. Сразу хочется.

— Тебе и без рекламы хочется, — сказала Агафья.

Прасковья заметила, что товары стали ярче. Пузырьки засветились теплее, письма высунули уголки из конвертов, а шкатулка с тайнами приоткрылась и снова закрылась, словно подмигнула именно ей.

— Агафья, твой запрет им на пользу пошёл.

— Вижу.

— Может, запретить наоборот? Сказать: покупайте все, кому жить надоело.

— Народ сначала спросит, есть ли скидка для пенсионеров.

Громыхало залез на пустой ящик и расправил крылья.

— Объявляю торговую тревогу! Куры к прилавкам не допускаются! Люди допускаются только под присмотром здравого смысла!

Деревня засмеялась. Смех был лёгкий, почти праздничный. Прасковье от этого стало тревожнее. Беда не обязана рычать и дымиться. Иногда она пахнет яблоками и обещает, что всё будет легко.

Алёна подошла к Прасковье.

— Вы что-то нашли?

— Нашла, что тут всё вредное. Особенно то, что хочется.