Виктор Алеветдинов – Ярмарка потерянных сказок (страница 3)

— Ты мне зубы не заговаривай. Кто главный?

— Главный подойдёт, когда история будет готова.

В дальнем ряду вспыхнули фонари из стеклянных банок. В каждой банке светился маленький сюжет: девочка бежала за красным шаром; старик стоял у калитки и не решался войти; царевна рвала письмо и тут же пыталась собрать обрывки. На верёвках висели ярлыки: «Подвиг без синяков», «Прощение, сказанное вовремя», «Финал без свекрови».

— Красиво, — шепнула Прасковья. — Может, правда праздник? Без комиссии, без конца света, без ведомственного приказа.

— Праздник, который не спрашивает разрешения, потом сам решает, когда закончится, — сказала Агафья.

Прасковья хотела возразить, но замолчала. Марфа всё ещё сидела у границы Пятачка и не заходила внутрь.

Агафья проследила за её взглядом. На дальнем краю ярмарки стоял человек в тёмном кафтане. Он не зазывал и не торговал, толпе не улыбался. Только смотрел. Рядом суетился маленький помощник с кипой ярлыков.

Человек в кафтане миновал взглядом деревню, афишу, Мирона с папкой и Филимона у лавки смеха. Он смотрел прямо на Агафью.

Архип подошёл ближе.

— Ну что? Разгонять будем или сначала разберёмся?

— Сначала разберёмся, — сказала Агафья. — Разгонять потом легче, когда знаешь, кого.

— Я рядом.

Он сказал это просто, без хвастовства. От таких слов становилось спокойнее, хотя Агафья не собиралась признавать это даже под протокол.

Человек в тёмном кафтане наклонился к помощнику. Слова были тихие, но Агафья почему-то услышала их ясно:

— Вот эта давно не позволяла себе хотеть тишины.

И ярмарочная музыка стала на одну ноту ниже.

Глава 2. Торговцы недосказанным

Прасковья Шептунова честно собиралась стоять рядом с Агафьей и никуда не лезть. Она даже руки на животе сложила, чтобы выглядело строго. Но ярмарка шумела, звенела, пахла яблоками, старой бумагой и чужими тайнами, а это уже было не любопытство. Это была общественная необходимость.

— Я на разведку, — сказала Прасковья.

Агафья стояла у входа между двумя шатрами со скалкой в руке. Лицо у неё было такое, что любой торговец должен был сам завернуться в свой товар и уйти домой.

— Какая ещё разведка?

— Обычная. Соседская. Я же не покупать, я посмотреть.

— Ты когда смотришь, потом вся деревня знает даже то, чего не было.

— Так людям надо объяснить, чего опасаться.

— Сначала сама не вляпайся.

Прасковья обиделась для порядка. Если Агафья закроет прямую дорогу, придётся пробираться боком, а это хуже для репутации.

— Агаша, ну кто там разберётся? Мирон бумажки мучить будет, Архип к лавке с гайками прилипнет, Филимон себе беду со скидкой найдёт. А я сразу вижу, где подвох.

— Ты подвох видишь уже после того, как его всем пересказала.

— Зато быстро.

Агафья вздохнула.

— Руками ничего не трогай.

— Конечно.

— Ртом тоже аккуратнее.

— Вот это уже нарушение гражданских прав.

— Это техника безопасности.

Прасковья поправила платок и пошла между шатрами. Ярмарка была устроена хитро: не просто показывала товар, а угадывала, кто мимо идёт. Перед мужиками вспыхивали подвиги, перед бабками — молодость без больной спины, перед нечистью — покой без страшной службы. А перед Прасковьей распахнулся ряд с вывеской «Недосказанное».

Под вывеской тянулись маленькие прилавки. На одном лежали извинения, похожие на тёплые камушки. На другом стояли пузырьки с признаниями. Внутри шевелились слова, но прочитать их было нельзя. В ящике рядом лежали письма, которые никто не отправил.

Прасковья остановилась у коробки с надписью: «Несостоявшиеся предложения руки и сердца. Возможна подгонка».

— Вот это товар, — сказала она. — У нас бы половина деревни посмотрела, кому что не предложили.

Из-за прилавка выглянула торговка в синем платке, расшитом серебряными запятыми.

— Интересует предложение? Есть робкие, поздние, несвоевременные. Есть одно почти сказанное у колодца, но оно пахнет дождём и трусостью.

— Мне не надо, — сказала Прасковья. — Я для статистики.

— Статистика любит несостоявшиеся браки.

— А это что?

Прасковья кивнула на длинный ящик.

— Письма, которые не отправили.

— Чужие читать можно?

— Можно. Если купите.

— А если не куплю?

— Тогда письмо само прочитает вас.

Прасковья убрала руки за спину. Она любила чужие новости, но не настолько, чтобы новость полезла в неё обратно.

Рядом стояли баночки: «Прости», «Я скучал», «Я тогда соврал», «Ты была права». Последняя дрожала чаще других.

— А тайны есть? — спросила она как можно спокойнее.

Торговка достала из-под прилавка плоскую шкатулку с медной защёлкой. Шкатулка шептала, но слов не разобрать.

— Тайны соседок. Слегка подержанные. Без тяжёлых последствий, если не вскрывать при свидетелях.

Прасковья почувствовала радостный укол. Тайна, которую никто не знает, лежит без пользы. А если её знает Прасковья, она уже при деле.

— Сколько?

— Деньги только для вида. Настоящая цена другая.

— Какая?

— Одна ваша тайна, которую никто не знает.

Прасковья даже оскорбилась. Не ценой, нет. Другое было обидно.

— Это что же, по-вашему, у меня такая тайна всего одна?

— А больше есть?

— У порядочной женщины всегда есть запас.

— Тогда можете выбрать товар крупнее.