Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 8)

— Зато без превышения лимита, — сказал Савватий автоматически и тут же испуганно приложил папку к груди. — Простите. Это профессиональное.

Прасковья у забора больше не выдержала.

— Агафья, может, я им чай помогу разнести? Я же не из любопытства, а по состраданию.

— Ты сначала сострадание дома потренируй на молчании.

— Дома не на ком.

— На себе.

Архип тихо засмеялся, но сразу сделал серьёзное лицо, когда Агафья на него посмотрела. Потом он распахнул двери клуба.

— Прошу в санаторий. Только по одному. Сцена нервная, баян с характером, пол местами думает. Крылья складываем, сундуки не роняем, ведро не забываем.

— А огород? — робко спросил Тихон.

— После размещения, — сказала Агафья. — Сначала койка, потом помидоры.

Пантелей вошёл первым и сразу свернул не туда — к кладовке вместо зала. Архип поймал его за рукав.

— Палаты направо.

Леший вздрогнул.

— Я знал. Проверял.

— Конечно.

Ульяна остановилась у порога. Изнутри пахло пылью, свежими простынями и чем-то тёплым, деревянным. Вдали блеснул таз с водой, который Агафья велела поставить для уборки, и русалка побледнела ещё сильнее.

— Уберите, — прошептала она.

Агафья без слов взяла таз и вынесла на крыльцо. Ульяна кивнула, как за спасение, и вошла, прижимая к себе ведро.

Кощей задержался перед дверью. Его сундук завис рядом, замки тихо клацали. В клубе сцена вдруг засветилась по краю, едва заметно, словно узнала того, о ком ночью шептала Архипу. Кощей поднял голову.

— Здесь выступают? — спросил он холодно.

— Здесь пока размещаются, — сказала Агафья. — Выступать будете, когда сами захотите и когда я разрешу.

— Я не выступаю.

— Тогда и не спорьте заранее.

Кощей вошёл. Сцена не издала ни звука. Только свет по краю стал чуть теплее, будто старые доски удержались от аплодисментов из последних сил.

С размещением сразу начались трудности. Пантелей не хотел к окну, потому что за окном виднелся лес, а лес, по его словам, смотрел укоризненно. Ульяна отказалась от кровати возле умывальника, даже когда Архип поклялся, что кран не работает с прошлого председателя. Тихон старался занять как можно меньше места, но занял всё равно столько, что пришлось снять две спинки с соседних кроватей. Савватий потребовал бланк согласия на отдых, не получил, вздохнул и почти уснул стоя. Кузька залез под стол в комнате разгрузки и оттуда заявил, что место «сносное, если не дышать громко».

Агафья ходила между ними с блокнотом и выражением лица, которое быстро привело всех к пониманию: врача в санатории нет, но режим будет. Архип таскал кровати, молоток у него стучал почти без остановки. Бурчик с улицы подавал доски в окно и гордо гудел всякий раз, когда его называли санитарным транспортом.

— Так, — сказала Агафья, когда все наконец оказались внутри и никто пока не загорелся, не утонул и не ушёл в лес через стену. — Сейчас чай. Потом правила. Потом отдых.

— А процедуры? — спросил Савватий сонно.

— Чай — это процедура.

— Номер?

— Первый и главный.

Филимон, который до этого крутился у двери и старательно изображал помощника, шепнул Архипу:

— Надо табличку: «Лечение пирогом номер пять».

— Позже, — сказал Архип. — А то Агафья нас самих процедурой сделает.

Агафья раздала кружки. Пантелей нюхал чай, будто проверял, не ведёт ли он в чащу. Ульяна грела пальцы о кружку, но не пила. Тихон держал свою двумя когтями и дул так осторожно, что чай, наоборот, подогрелся. Савватий попытался поставить на блюдце печать, не нашёл штампа и растерянно съел кусочек сахара. Кузька из-под стола потребовал сухарь «для восстановления домового достоинства».

Кощей стоял у стены, не притрагиваясь к кружке. Сундук завис у его ног. Агафья заметила, что он не смотрит ни на кого прямо, только слушает: скрип пола, дыхание дракона, шёпот лешего, тихое постукивание ложки о стакан. Сцена тоже слушала. В клубе вдруг стало не шумно, а плотно, словно каждый принёс с собой не только тело, хвост, сундук или ведро, но и целую старую сказку, которая давно не знала, зачем её рассказывать.

— Вот что, — сказала Агафья, закрывая блокнот. — Я не доктор. Заклинаний от тоски не знаю. Ведомственные слова у меня отторгаются. Но раз уж вас сюда привезли, будете жить по-человечески. Не пугать без спроса. Не заливать. Не дымить возле занавесок, хотя занавески мы сняли. Не терять других, пока сами не нашлись. Не нумеровать котов. Не прятать чужие тапки. И если кому плохо — говорить, а не устраивать конец света местного значения.

— Мы не люди, — сказала Ульяна.

— Я заметила. Но жить всё равно будете по-человечески. У нас других правил нет.

Пантелей вдруг перестал дёргать глазом. Тихон опустил дымящуюся морду. Савватий прижал папку к груди, но уже не так судорожно. Кузька под столом сопел, делая вид, что не слушает. Кощей поднял взгляд на Агафью.

— Вы спрашивали жалобы, — сказал он.

В клубе стало тихо. Даже баян не щёлкнул. Агафья хотела ответить по привычке что-нибудь резкое, чтобы не расползалась сырость по сердцу, но не успела. Кощей смотрел не величественно и не страшно. Он смотрел так, как смотрит человек, который слишком долго стоял на своём месте и вдруг понял, что место это давно стало клеткой.

— Спрашивала, — сказала Агафья.

Кощей положил ладонь на крышку сундука. Три замка перестали клацать.

— Бессмертие болит.

Агафья впервые за всё утро не нашла, чем ворчать. Она только медленно закрыла блокнот, поставила рядом с Кощеем кружку чая и сказала уже тише, без прежней колючести:

— Тогда с него и начнём. После чая.

Глава 4. Расселить по-человечески

После Кощеевых слов про больное бессмертие в клубе стало так тихо, что Агафья услышала, как за стеной Бурчик осторожно переставил колесо. Тишина ей не понравилась: в Заворотино, если все вдруг замолкали, значит, либо кто-то сказал правду, либо сейчас что-нибудь хлопнет. Поэтому она поставила Кощею кружку прямо в руки и сказала самым хозяйским голосом:

— Сначала чай. Потом будете страдать по порядку.

Кощей посмотрел на кружку, словно ему в ладони сунули личное оскорбление с сахаром. Но взял. Сундук у его ног перестал клацать замками, а сцена в глубине зала тихо поскрипывала, словно держала себя в руках и не хлопала досками.

Агафья открыла блокнот. На первой странице были кривые строчки про лешего, русалку, дракона, домового, чиновника и Кощея. Карандаш лежал в пальцах уверенно, хотя сама Агафья чувствовала себя не заведующей санаторием, а женщиной, которой под дверь принесли шесть чужих бед и велели рассортировать по кроватям.

— Так. Чай допили, теперь расселяемся. По-человечески. Кто не человек — всё равно по-человечески, потому что других правил у нас не выдали.

— А ведомственная схема размещения? — слабым голосом спросил Савватий Сухоперов. Папка у него на коленях тихо храпела, а сам он выглядел, словно при слове «расселение» в нём просыпалась последняя служебная искра.

— Схема у меня вот, — Агафья постучала карандашом по блокноту. — Лешего к окну нельзя: он в лес посмотрит и уйдёт искать собственный пень. Русалку к умывальнику нельзя: она от крана бледнеет хуже белья в синьке. Кощея к зеркалу нельзя, пока мы не выяснили, кто из них кого переживёт. Дракона к занавескам нельзя, потому что занавески хоть и сняли, а дым всё равно найдёт, что поджечь. Чиновника к людям нельзя, пока он котов не нумерует. Домовому нужен угол, но такой, чтобы он чужие тапки оттуда не руководил.

Архип, стоявший у стены с молотком, одобрительно кивнул.

— Хорошая схема. Живая.

— Не поддакивай. Ты кровати двигай.

Пантелей Пнищев первым доказал, что леший без уверенности в тропах — испытание не для слабых. Агафья велела ему лечь на вторую кровать от двери, подальше от окна. Пантелей кивнул, пошёл направо, почему-то оказался у сцены, вернулся к двери, виновато оглянулся и прошептал:

— Я проверял, не заблуждается ли помещение.

— Помещение стоит на месте. Это вы в нём плаваете, как щепка в половодье. Архип, проводи.

Архип молча довёл его до кровати. Леший сел на край и осторожно спросил:

— А с этой стороны лес не слышно?

— С этой стороны слышно Филимона, если он подойдёт к окну. Это страшнее, но лечебно: сразу захочется выздороветь.

Ульяне досталась кровать у стены, где не было ни таза, ни крана, ни блестящего стекла. Она всё равно поставила сухое ведро рядом и проверила дальний угол, будто вода могла прятаться в тени. Агафья заметила, как русалка отодвинулась от вымытого пола там, где доски ещё темнели влажной полосой.