Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 10)

Кощей положил свёрток в банку. Агафья закрутила крышку, взяла карандаш и написала на бумажке крупными буквами: «Не трогать, а то хуже будет». Подумала и добавила ниже: «Агафья».

— Так надёжнее.

Кощей смотрел на банку, словно его величие только что посадили на кухонную полку рядом с сушёной мятой. Но замки сундука больше не клацали, а плечи у него опустились. В этом движении было не поражение, а неожиданная усталость, которой наконец разрешили не стоять навытяжку.

— Прозрачно, — сказал он тихо.

— Видно, что на месте.

— И смешно.

— Смешное тоже держит. Иногда крепче железа.

Архип молча прибил над дальней полкой маленькую дощечку, чтобы банка стояла ровно. Кощей сам поставил её туда двумя руками, осторожно, как ставят лампаду. Савватий попытался было шепнуть про отсутствие подписи, но папка на его коленях громко всхрапнула, и он сдался.

После истории с банкой Агафья поняла: если сейчас не написать правила, к вечеру каждый придумает свои, а ночью санаторий превратится в сказочный базар с жалобной книгой. Она велела Архипу найти большую картонку, Филимону — не предлагать заголовки, а Громыхалу, который уже гордо вошёл в клуб, — не командовать пациентами без назначения.

— Почему без назначения? Я представитель местной безопасности.

— Ты представитель курятника.

— Курятник — стратегический объект.

— Вот его и охраняй.

Архип принёс картон от старого стенда «Да здравствует урожай» и перевернул чистой стороной. Агафья взяла толстый карандаш и написала сверху: «Правила дома».

— Не санатория? — спросил Мирон от двери.

— Дома. Санаторий у вас в бумагах. А у нас, если люди ночуют и чай пьют, это уже дом. Даже если люди не совсем люди.

Сцена тихо звякнула доской. Баян сам выдал мягкий аккорд и смолк.

Агафья начала писать. Буквы выходили крупные, неровные, зато такие уверенные, что даже Савватий приподнялся посмотреть.

— Первое: не пугать без разрешения.

— А с разрешением можно? — спросил Пантелей с робкой надеждой.

— С разрешением и по назначению. Например, Филимона можно пугать профилактически.

— Я протестую, — сказал Филимон.

— Протест отклонён. Второе: не затапливать.

Ульяна вспыхнула.

— Я не собиралась.

— Это не тебе лично, это всем. Вдруг у кого тоска водяная. Дальше: не проклинать.

Кощей поднял бровь.

— Совсем?

— Совсем. Если очень хочется, выходишь за клуб, считаешь до ста и возвращаешься вежливым.

Тихон поднял коготь.

— А если случайно дымом прокоптить?

— Это порча имущества. Тоже нельзя. Дымить только на улице.

Агафья вывела следующую строку особенно жирно.

— Не есть кур.

Громыхало расправил крылья.

— Требую отдельный пункт про уважение к петухам.

— Напишу: птицу не трогать. Всю. Даже командную. Ещё: не превращать соседей в предметы мебели, чужие вещи не прятать, изменения в правила вносить после чая и без воплей.

Савватий тихо ахнул.

— Нельзя же так просто.

— Можно, — сказал Мирон неожиданно. — Если местная среда принимает.

Агафья хотела поправить про четверг, но не успела. Картон в её руках вдруг потеплел. Буквы, написанные простым карандашом, засветились мягко, будто в каждую строку вошёл солнечный зайчик. Свет прошёл по словам, задержался на «Правила дома», спустился к подписи «Агафья» на банке Кощея и тихо разошёлся по полу, не ярко, а по-хозяйски, как тепло от печи.

Савватий сел прямо.

— Фиксация местного закона гостеприимства. Без печати.

— С печатью лучше? — спросила Агафья.

— Не знаю. Я впервые вижу, чтобы правило держалось на почерке.

— Это у неё почерк такой, — сказал Архип. — Спорить не хочется.

Сцена засветилась по краю, на этот раз ровно и спокойно. Пантелей перестал дёргать глазом. Ульяна отпустила ручку ведра. Тихон осторожно выдохнул дым в сторону открытого окна, и дым послушно ушёл наружу, не зацепив простыней. Кузька высунулся из-под стола до плеч и уважительно посмотрел на картонку.

— Дом понял, — сказал он.

Агафья прибила правила к стене сама. Архип подал молоток, но гвоздь она забила собственноручно, с первого удара, так что Громыхало одобрительно кукарекнул. Потом все как-то сами собой разошлись по местам. Не идеально, не тихо, не санаторно, зато без немедленной катастрофы.

Вечер лёг на Заворотино усталым тёплым боком. Пациенты устроились кто как мог: Пантелей повернулся лицом к стене, Ульяна поставила ведро под кровать, Тихон свернулся полукольцом и попросил, если будет храпеть дымом, осторожно толкнуть его доской. Савватий уснул с папкой на груди. Кузька наконец показал оба тапка и поставил их носами к выходу, чтобы, по его словам, «не терять путь домой». Кощей долго стоял у полки, где в банке из-под варенья лежал его свёрток, потом сел на кровать и впервые за день не потребовал ничего.

Агафья обошла зал, поправила простыню у Ульяны, убрала от Тихона сухую тряпку, чтобы не тлела, и задержалась у Кощея.

— Банка на месте.

— Вижу.

— Вот и спите.

— Я не сплю.

— Тогда лежите и делайте вид. У нас это тоже считается отдыхом.

Кощей не ответил, но лёг. Сцена тихо погасила крайний огонёк, оставив только слабое свечение у правил на стене. Агафья вышла последней, прикрыла дверь клуба и постояла на крыльце. Возле ступеней Архип проверял щеколду.

— Ну что, директор? — сказал он.

Агафья повернула к нему голову.

— Чудин.

— Всё, понял. Хозяйка порядка.

— И это не говори.

— А как тогда?

Она посмотрела на тёмные окна клуба, где впервые за много лет кто-то спал не после сельского концерта, а потому что больше не знал, куда идти.

— Никак. Просто дверь на ночь держи.