Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 11)

Ночью, когда Заворотино притихло, а Бурчик у сарая перестал фыркать во сне, в клубе что-то едва слышно щёлкнуло. На дальней полке банка из-под вишнёвого варенья стояла ровно, под бумажкой «Не трогать, а то хуже будет». Внутри, рядом с тёмным свёртком, проклюнулся маленький зелёный росток. Он был тонкий, как первая надежда, и упрямый, как яблоня, которая решила расти даже там, где всю жизнь хранили смерть.

Глава 5. Сцена хочет оваций

Архип Чудин пришёл в клуб затемно, пока Заворотино ещё не решило, просыпаться ему по-человечески или сразу по-санаторному. У крыльца Бурчик дремал с таким видом, будто всю ночь охранял не клуб, а границу между порядком и ведомственной дурью. В окнах было тихо. Только у самой двери слабо светилась щель, и Архип сразу понял: сцена не спит.

Он вошёл осторожно, чтобы не разбудить пациентов. В зале пахло простынями, чаем, старым деревом и чем-то новым — не лекарством, а ожиданием. Пантелей спал лицом к стене, но рука у него всё равно держалась за край одеяла, как за тропинку. Ульяна свернулась на кровати, поставив сухое ведро рядом, будто верного пса. Тихон занимал угол аккуратно и виновато, крылья сложил так плотно, что сам стал похож на большую серую печь с хвостом. Савватий Сухоперов спал с папкой на груди. Папка похрапывала раньше хозяина. Из-под стола торчал один Кузькин тапок, выставленный носом к выходу.

Кощей не спал. Он лежал на спине, глаза открыты, руки сложены на груди, будто репетировал собственный памятник. На дальней полке тускло блестела банка из-под варенья. Архип хотел пройти мимо, но заметил в стекле тонкую зелёную ниточку. Росток. Совсем маленький, почти смешной, но живой.

— Видели? — спросил Архип.

Кощей не повернул головы.

— Всю ночь видел.

— И что думаете?

— Думаю, что бессмертие ведёт себя неприлично.

— Растёт?

— Именно.

Архип хотел ответить шуткой, но сцена скрипнула. Не громко, а многозначительно, как хозяйка, которая слышит разговор на кухне и требует, чтобы говорили при ней. Он махнул Кощею рукой: мол, потом. Взял ящик с инструментами и пошёл к портальной розетке за кулисой. После вчерашнего замыкания он решил сделать всё как надо: снять питание, укрепить провод, изолировать серебристую жилку и, по возможности, объяснить сцене, что санаторий — не гастрольная площадка.

Сцена услышала его мысли раньше, чем он открыл коробку.

— Репетиция начинается? — спросила она.

Архип замер с отвёрткой.

— Не репетиция. Ремонт.

— Ремонт — подготовка к выходу.

— Ремонт — это чтобы тебя током не трясло и пациентов не роняло.

— Пациенты — зрители с жалобами.

— Вот только не надо, — прошептал Архип. — Вчера договорились: без самодеятельности.

Сцена подумала. Доски под ногами у него чуть поднялись и снова легли. Из угла, где лежал снятый занавес, донёсся сухой хлопок. Архип обернулся. Серый свёрток ткани, который вчера еле стащили с перекладины, шевельнулся и хлопнул краем, как обиженная старушка платком.

— И ты туда же, — сказал Архип. — Лежи. Тебя никто не стирал со времён районного смотра, тебе полезно молчать.

Занавес хлопнул ещё раз. На кровати заворочался Тихон и сонно икнул дымом. Дым пошёл к потолку, упёрся в балку и там завис.

Баян под стеной вдруг втянул меха.

— Нет, — сказал Архип.

Баян выдал марш. Не целый, а первые четыре бодрые ноты, но этого хватило. Савватий вскочил, прижал папку к груди и крикнул:

— Построение по форме!

Папка испуганно захрапела громче. Пантелей сел, увидел окно, зажмурился и повернулся к стене. Ульяна схватила ведро. Кузька из-под стола высунул бороду и сердито сказал:

— Кто завёл утренний ремонт в тёмном углу?

Архип схватил баян за ремни.

— Тихо, музыкант. Ещё одна нота — вынесу в сени.

Баян оскорблённо щёлкнул застёжками и сам сыграл похоронный аккорд. Кощей медленно сел.

— Это мне?

— Не вам, — сказал Архип. — У него дурной вкус.

— У инструментов вкус обычно честнее человеческого.

— Агафья сейчас придёт, и честность полетит в печку вместе с мехами.

На этих словах дверь открылась. Агафья вошла с чайником в одной руке и узлом полотенец в другой. За ней просунулась голова Филимона Балагурова, но, увидев лицо Агафьи, он благоразумно оставил остальное тело за дверью.

— Чудин, — сказала Агафья. — Почему у меня больные существа проснулись под марш?

— Потому что некоторые деревянные и меховые граждане путают ремонт с культурной программой.

Сцена засветилась по краю.

— Культурная программа обязательна.

— Обязателен чай, — сказала Агафья. — И тишина, пока я не велела шуметь.

— Без аплодисментов восстановление не запускается, — заявила сцена.

Филимон не удержался и вошёл.

— А ведь красиво сказала. Я бы записал.

— Ты лучше выйди, пока я тебя не записала в процедуры, — сказала Агафья.

Архип закрыл розетку крышкой, но понял: выключить сцену не выйдет. Она не ожила от портального хвоста. Она будто всю ночь слушала, как дышат пациенты, и теперь считала себя не досками, а главным врачом с рампой.

После завтрака Агафья велела собрать всех в зале. Не потому, что верила в собрания, а потому, что иначе каждый начинал лечиться в разные стороны. Пантелей то и дело вставал и проверял, не ушла ли его кровать в лес. Ульяна просила убрать блестящую ложку, потому что в ней могло появиться отражение. Тихон хотел помочь греть чайник, но от волнения только коптил крышку. Савватий пытался составить расписание отдыха, однако каждый раз писал сверху «Запретить самовольное расслабление». Кузька успел спрятать Филимонову шапку «для её же безопасности».

Архип поставил табуретки полукругом перед сценой. Агафья села сбоку, не как начальство, а как человек, который в любую минуту может встать и прекратить безобразие. Филимон устроился у двери. Прасковья каким-то чудом оказалась у окна снаружи, но делала вид, что поправляет крапиву.

— Так, — сказала Агафья. — У нас первое общее собрание. Называется оно не «кто страшнее», не «кому тяжелее» и не «почему мне все должны». Называется просто: что у кого не ладится.

Баян мягко вздохнул и на всякий случай сыграл две грустные ноты.

— Без сопровождения, — сказал Архип.

— С сопровождением легче страдать, — сказал Филимон.

— Тебе — особенно.

Сцена едва заметно подсветила Пантелея. Леший сразу вцепился в колени.

— Я первый? А можно я последним? Я пока не нашёл, где тут середина зала.

— Говори с места, — сказала Агафья.

Пантелей сглотнул. Левый глаз у него дёрнулся.

— Раньше я мог человека вывести куда угодно. В чащу, к болоту, обратно к собственной калитке, если он вежливый. Тропа меня слушалась. Лист шептал, мох подсказывал. А теперь я закрываю глаза и даже мысленно не могу вывести путника в лес. Хочу представить берёзу — получается забор. Хочу тропу — выходит дорога к сельпо. Позавчера пытался заблудить охотника, а сам три раза пришёл к нему за спину. Он решил, что я общительный.

Филимон прыснул, но Агафья метнула взгляд, и смех свернулся обратно.

— Тебя это пугает? — спросил Архип.

— Не то слово. Леший, который не ведёт, — это кто? Мох с бородой. Пугало без огорода.

Сцена требовательно стукнула доской.

— Аплодисменты.