Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 12)

— Ему за что? — удивился Савватий. — Нарушение функции очевидно.

— За то, что сказал, — ответила сцена.

В зале стало неловко. Архип первый хлопнул, негромко. Потом Агафья, сжав губы, ударила ладонью о ладонь два раза. Филимон добавил ещё. Тихон попытался хлопнуть крылом, но поднял пыль, поэтому сложил лапы и постучал когтями. Пантелей смотрел на них растерянно. На его плечах сухие листья чуть расправились, и откуда-то из-под плаща пахнуло настоящим лесом после дождя.

— Вот, — сказала сцена довольно. — Зафиксировано.

— Ты не протокол, — буркнула Агафья.

— Лучше, — сказала сцена. — Я помню голос.

Теперь свет лёг на Ульяну. Русалка так резко отвернулась от окна, что волосы закрыли лицо.

— Я не буду петь.

— Никто не просит петь, — сказала Агафья. — Просто скажи, что болит.

Ульяна держала ведро на коленях. Ручка стучала о край едва слышно.

— Отражение. Вода. Голос. Всё. Раньше я пела, и люди шли. Не всегда туда, куда надо, но шли. Так было положено. Потом стали рассказывать, что русалки только губят. Потом стали смеяться: мол, сказки для детей, зелёные девицы, страшилки у костра. Я попробовала петь — голос вышел чужой. Словно во мне не река, а пустая труба. А потом я увидела себя в воде и испугалась. Не потому, что страшная. Потому что не поняла, кто смотрит.

Баян сам потянул протяжную водяную мелодию. Ульяна вздрогнула, и Архип уже сделал шаг к инструменту, но музыка оборвалась сама, будто баян тоже смутился.

— Аплодисменты, — мягче сказала сцена.

На этот раз хлопали сразу. Не громко, чтобы не напугать. Ульяна сначала прижалась к ведру, потом осторожно подняла глаза. В пустом сухом ведре на миг блеснуло не отражение, а свет, будто где-то далеко вода вспомнила дорогу к берегу.

— Это не лечение, — сказала она тихо.

— А кто сказал, что лечение сразу? — ответила Агафья. — Это чтобы ты одна в себе не сидела.

Тихон сам поднял лапу, пока свет сцены ещё не успел к нему подойти.

— Можно я быстро? Я большой, но говорить долго не люблю.

— Говори, — сказал Архип.

Дракон сгорбился на полу. Над его мордой плавал маленький дымок, растерянный и серый.

— Мне надоело огнедыхание. То есть раньше я старался. Рычи, грей, пугай, покажи мощность, подтверди категорию. Все ждут, что дракон должен что-нибудь спалить. А я, когда пугал, потом три дня не спал. Мне жалко было крыши. И овец. И даже рыцарей, если честно. Они железные, но внутри тоже, наверное, люди. Потом огонь перестал идти. Только дым и икота. Мне сказали: функциональное снижение. А я подумал: может, я просто больше не хочу быть пожаром.

Баян вдруг весело заиграл детскую песенку про огонёк. Тихон замер. Архип метнулся к стене, но Агафья опередила его: взяла баян за ремень и развернула мехами к печке.

— Ещё раз обидишь пациента — будешь греть суп без музыки.

Баян испуганно затих.

Тихон смущённо выпустил дымок.

— Я не обиделся. Почти. Просто я хотел бы в теплицу.

— После собрания посмотрим на твоё почти, — сказал Архип.

— Аплодисменты, — напомнила сцена.

Хлопки вышли теплее. Тихон так смутился, что над его рогами вспыхнула крошечная искра. Не огонь для страха, а маленькая, домашняя, как в печи под чайником. Он сам увидел её и испугался, но искра не обожгла. Она погасла тихо.

Савватий выступать не хотел, но папка на его коленях внезапно развернулась и показала чистый лист. На нём сами собой появились слова: «Жалоба принимается без печати». Савватий побледнел.

— Это подлог.

— Это отдых, — сказал Кузька из-под стола.

Савватий поправил воротник.

— Я не пациент в обычном смысле. Я маг-чиновник. Моё служение заключалось в удержании границ. Если каждый станет хотеть чего угодно, миры расползутся. Я ставил печати ради порядка.

— А потом? — спросила Агафья.

— Потом я перестал видеть, что под бумагой. Человек просит помощи, а я ищу графу. Домовой жалуется на потерю дома, а я требую подтверждение проживания. Русалка пишет, что боится воды, а я направляю её в водный отдел. Мне сказали отдохнуть. Я заполнил форму на отпуск, три копии, приложил согласие папки. Папка заплакала чернилами.

Папка всхлипнула во сне. Савватий гладить её не стал, но ладонь задержал рядом.

— Аплодисменты, — сказала сцена.

Савватий испуганно поднял руки.

— Не надо. Это не соответствует статусу.

— Статус у тебя сейчас — отдыхающий с папкой, — сказала Агафья. — Терпи.

Хлопки прозвучали коротко. Савватий сидел, вытянувшись, как на проверке, но в конце всё же выдохнул. Папка перестала храпеть и тихо раскрылась, будто ей стало легче.

Кузька отказался выходить из-под стола.

— Мне и отсюда слышно, и меня отсюда не видно. Отличное место для честного разговора.

— Говори из угла, — разрешила Агафья.

Домовой помолчал, потом выдвинул наружу бороду.

— Я дом потерял, хотя квартира на месте. Раньше каждый скрип знал. Где сахар, где заначка, где мальчишка двойку спрятал, где хозяйка плакала, чтобы никто не видел. Потом ремонт. Стены снесли, мебель вынесли, детей выросли, собаки умерли, новые люди поставили белые шкафы без души. Я ходил по кухне и не чувствовал, что нужен. Тапки прятал — никто не искал. Ключи путал — сделали запасные. Кастрюлю предупреждал — купили мультиварку. А домовой без дома — это пыль с характером.

В зале никто не засмеялся. Даже Филимон смотрел в пол. Агафья первая хлопнула. Потом остальные. Кузька буркнул, что «не надо сырости», но тапок под столом сам переставился ближе к выходу, будто дорогу домой всё-таки можно было найти.

Оставался Кощей. Свет сцены дошёл до него и остановился у ног, не поднимаясь выше, словно сам не решался. Кощей сидел у стены, спина прямая, лицо неподвижное. На полке за ним в банке зеленел крошечный росток.

— Я не выступаю, — сказал он.

— Никто не выступает, — ответила Агафья. — Тут не концерт.

Сцена тихо возразила:

— Концерт жалоб.

— Молчи, доска.

Кощей поднял глаза на сцену.

— Я не экспонат злодейства. Не вывеска у входа в страшную сказку. Не пособие для детского крика. Меня зовут — и сразу ждут похищения, темницы, золота, смерти на игле. Я триста лет не слышал, чтобы обо мне спрашивали иначе. Даже бессмертие моё всем интересно только как тайник. Где спрятано? Как достать? Чем убить? Никого не волнует, что оно делает со мной, когда убивать некому.

Баян дрогнул и, по дурной привычке, взял первые ноты похоронного марша. Архип успел только повернуться, как Кощей медленно посмотрел на инструмент. Баян пискнул мехами и сам затих.

— Правильно, — сказал Филимон шёпотом. — Самообладание у музыки появилось.

Кощей не улыбнулся.

— Я устал быть последним доводом чужого страха. Устал ждать героя, который придёт и докажет, что я опять злодей. Устал от сундуков, замков, легенд, где мне не оставили ни одной живой минуты. А теперь ещё это.

Он указал на банку. Росток в стекле едва заметно качнулся.

— Моё бессмертие пустило побег. Смерть хранил, а выросло дерево. Даже оно решило, что со мной так больше нельзя.

Голос у него не сорвался, но стал тоньше. Архип услышал в нём то, что ночью шептала сцена: триста лет без аплодисментов. Слава у него была. Страх — тоже. Не было другого: живого отклика, где тебя видят, а не используют в сказке как тёмный угол.

Сцена сказала совсем тихо:

— Аплодисменты.