Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 13)

Никто не хлопнул сразу. Не потому, что не хотели, а потому, что обычный хлопок казался слишком лёгким для такой тяжести. Потом Агафья подняла ладони. Хлопнула раз. Второй. Третий. Медленно, ровно, без жалости, как стучат в дверь к тому, кто давно заперся. Архип присоединился. Потом Ульяна, Пантелей, Тихон, Савватий и даже Кузька из-под стола постучал тапком по полу. Филимон хлопал тише всех, что само по себе было чудом.

Сцена засветилась тёплым светом, не ярким и не театральным. Свет прошёл по доскам, по кроватям, по банке с ростком, коснулся Кощеевых рук. Кощей сидел неподвижно, но Архип увидел: пальцы у него дрожат. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Для человека — мелочь. Для бессмертного, который привык быть камнем, — обвал горы.

— Довольно, — сказал Кощей, но голос у него тоже дрогнул.

Аплодисменты стихли. Агафья посмотрела на сцену, потом на пациентов, потом на кружки, забытые на подоконнике.

— Значит так, — сказала она уже не сердито. — Процедуры подождут. Зарядка ваша тоже. Сначала будем учиться друг друга слушать, раз уж без этого у вас всё внутри перекосилось.

— А культурная программа? — осторожно спросил Филимон.

— Культурная программа будет, если никто не будет превращать её в цирк.

Сцена торжественно скрипнула.

— Утверждено.

— Я тебя не спрашивала.

— Но услышала, — сказала сцена.

Архип сел на край табуретки и вдруг понял, что устал сильнее, чем после целого дня ремонта. Кровати, доски, проводка — это было просто. Сломанное видно: трещина здесь, гвоздь туда, подпорку под бок. А тут у каждого внутри что-то перекосилось так, что молотком не подлезешь. И всё же от нескольких хлопков зал стал другим. Не вылеченным, не радостным, но более тёплым. Словно в клубе открыли форточку, только не наружу, а внутрь.

После собрания пациенты расходились медленно. Пантелей спросил у Архипа, где дверь, хотя стоял перед ней. Ульяна впервые оставила ведро у кровати и прошла до окна без него. Тихон подошёл к Агафье и тихо спросил, можно ли посмотреть теплицу «только глазами». Савватий сел переписывать расписание, но вместо «запретить» написал «разрешить отдых под наблюдением чая» и долго смотрел на это слово. Кузька вернул Филимонову шапку, правда, из неё выпала ложка, которую никто не терял.

Кощей остался у банки. Архип видел, как он наклонился к ростку и что-то сказал беззвучно. Сцена не подсветила его, баян не сыграл. Иногда тишина тоже была правильной музыкой.

Вечером, когда Агафья ушла за пирогами, пациенты разлеглись, а Филимон наконец был выдворен из клуба под честное слово не возвращаться через окно, Архип остался проверить розетку. Он закрутил крышку, провёл ладонью по стене и услышал скрежет мела. Медленный, деловитый, совершенно самостоятельный.

На полу перед сценой белыми буквами появлялась надпись. Сцена писала без руки, выводя слова ровно, будто протокол, но с характером:

«Культурная программа обязательна. Иначе все опять одичают».

Архип прочитал, вздохнул и посмотрел на тёмный зал, где кто-то впервые за много лет услышал не страх, а хлопки.

— Только попробуй сказать это Агафье утром сама, — пробормотал он. — Я ещё пожить хочу.

Глава 6. Зарядка для леших и другие лечебные унижения

Прасковья Шептунова проснулась рано, ещё до петуха, и сразу поняла: день будет важный. Когда в деревне открывается санаторий для нечисти, нормальная женщина до полного рассвета не спит. За это время кто-нибудь может выздороветь, кого-нибудь могут проклясть, кто-нибудь признаётся в тоске, а она потом узнает третьей. Такое положение дел Прасковья считала не неудобным, а вредным для общественного здоровья.

Она надела лучший платок, тот самый, в котором можно было одновременно идти за хлебом, на похороны и случайно оказаться при историческом событии. В карман фартука положила семечки, карандаш и маленькую тетрадку, где обычно записывала не сплетни, а «наблюдения для памяти». Слово «сплетни» Прасковья не любила. Сплетня — это когда злым языком. А она языком работала общественно, с пользой.

У клуба уже суетились. Архип Чудин стоял у крыльца с видом человека, который всю ночь спорил с досками и не все споры выиграл. Агафья Ладина выносила на улицу табуретку, кружку, полотенце и выражение лица «кто ослушается — будет лечиться отдельно». На крыше клуба сидела Марфа-Полночница и смотрела вниз как главный врач, которому не нравится младший персонал. У ворот, расправив крылья, ходил Генерал Громыхало.

— Подъём лечебный! — командовал петух. — Стройся по состоянию здоровья! Хвосты не волочить! Крылья не распускать без команды!

Прасковья остановилась у забора, чтобы не мешать, но так, чтобы всё видеть. Из клуба первыми вышли Пантелей Пнищев и Кузька-Недосып. Леший щурился на утро, будто оно вело его не туда, а домовой держал под мышкой подушку и явно надеялся, что зарядка — это разновидность слуха, который можно переждать под столом.

— Я протестую, — сказал Кузька. — Домовые по утрам не гнутся. Они по утрам проверяют, кто ночью сахар трогал.

— Будешь гнуться аккуратно, — сказала Агафья. — Сахар потом проверишь.

Следом вышел Тихон Дымчатый. Дракон старался идти боком, чтобы не задеть косяк, и всё равно хвостом сдвинул ведро. Он виновато икнул, из пасти вышел дымок и повис над крыльцом. Ульяна появилась последней из пациентов, которых можно было вывести на улицу без уговоров. Она держала сухое ведро за ручку, как сумочку, и шла подальше от колодца. Кощей Бессменный на зарядку не вышел сразу, зато стоял у дверей в тёмном кафтане и смотрел, словно бессмертию физкультура противопоказана исторически.

Савватий Сухоперов вынес папку.

— Ведомственная утренняя активность должна начинаться с разъяснения целей.

— Цель простая, — сказала Агафья. — Чтобы вы до обеда не развалились. Громыхало, командуй, только без военного положения.

Петух вскочил на пень и расправил крылья.

— Равняйсь! Смирно! На вдох — надежда, на выдох — хворь! Левое крыло вверх!

Пантелей поднял правую руку. Тихон поднял оба крыла и от этого закрыл солнце. Ульяна подняла ведро. Кузька не поднял ничего, но сделал вид, что это особая домовая гимнастика.

— Леший, левое! — крикнул Громыхало.

— У меня в лесу левое зависит от мха, — оправдался Пантелей.

— Здесь не лес, здесь санаторий!

— Вот именно, я не ориентируюсь.

Прасковья прыснула в кулак и сделала скорбное лицо. Смеяться над больными было нехорошо, но если больные сами так удачно подают материал, то удержаться могла только Агафья, и то потому, что у неё характер железный.

Архип показал первое упражнение: руки в стороны, наклон вправо, наклон влево. Пантелей наклонился вперёд и чуть не уткнулся бородой в землю. Кузька сел на корточки и заявил, что уже достаточно близок к полу. Ульяна наклонялась осторожно, всё время поглядывая, не качнётся ли ведро. Тихон сделал наклон так старательно, что из трубы клуба вдруг повалил дым.

Агафья обернулась на крышу.

— Это что ещё?

Архип поднял голову.

— Он, видать, тепло через стену дал. Труба откликнулась.

Тихон покраснел под чешуёй.

— Простите. Я не хотел. Я просто наклонился с чувством.

— Чувство пока держи при себе, — сказала Агафья. — Труба нам нужна не для твоих переживаний.

Марфа на крыше зевнула. Громыхало счёл это знаком продолжать.

— Приседания! Раз — вниз, два — вверх! Кто бессмертный, тот тоже не отлынивает!

Кощей медленно посмотрел на петуха.

— Я не приседаю перед птицей.

— Тогда приседай перед здоровьем, — отрезала Агафья.

Кощей не присел, но чуть согнул колени. Прасковья заметила и записала в тетрадку: «Кощей сделал почти присед. Сдвиг». Это было не сплетней, а лечебной статистикой.

После зарядки пациенты выглядели так, словно их не оздоровили, а слегка разобрали и собрали не по инструкции. Агафья раздала всем чай. Тихон получил кружку побольше, Пантелей долго проверял, не ведёт ли пар в лес, Савватий потребовал указать, что чай выдан добровольно, а Кузька утащил сухарь в карман жилетки «на чёрный угол». Прасковья выждала ровно столько, сколько прилично, и подвинулась ближе к лавочке.

— А что, милые мои, — сказала она самым мягким голосом, — не посидеть ли нам по-соседски? После зарядки человеку, а также не совсем человеку, душу проветрить полезно.

Агафья повернулась.

— Прасковья.

— Я ничего. Я только послушать. Ты же сама вчера говорила: говорить надо, если плохо.

— Я говорила — говорить мне.

— Так ты занята. Чай, режим, дракон. А я свободный слуховой ресурс.

Архип закашлялся. Агафья посмотрела на него, потом на Прасковью, потом на пациентов, которые уже не знали, чего бояться сильнее: зарядки или доверительной беседы.

— Без разнесения по деревне, — сказала Агафья.

— Да ты что! — оскорбилась Прасковья. — Я могила.

Филимон, проходивший мимо с пустым ведром, остановился.

— Прасковья, ты не могила. Ты братская доска объявлений.