Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 7)

Агафья открыла новую строку.

— Имя?

— Тихон Дымчатый. Дракон малой мощности. Хотя я бы просил это не писать крупно.

— Почему?

— Обидно. Раньше писали: «огнедышащий». Потом «условно огнедышащий». Потом «дымовой». Теперь вот «малой мощности». Я не печка, чтобы на мощности жить.

В голосе у него было столько тихой обиды, что Агафья машинально смягчилась, но взяла себя в руки.

— Жалобы?

Тихон потоптался, выпустил ещё один виноватый дымок и спросил:

— А можно мне не на огнедыхание?

— А куда?

— На огород. Или в теплицу. Я умею аккуратно греть, когда не волнуюсь. Помидоры люблю. Не есть, — быстро добавил он, заметив взгляд Агафьи. — Выращивать.

Архип за его спиной поднял брови, словно в голове у него появилась теплица с драконьим подогревом. Агафья заметила и нахмурилась.

— Теплицу потом обсудим. Сначала поселим так, чтобы занавески не загорелись.

— Я не горю, — сказал Тихон и снова икнул дымом. — Почти.

Сцена в клубе не выдержала и скрипнула громче. Внутри сам собой отозвался баян двумя осторожными аккордами. Все обернулись.

— Это у вас что? — спросил Кощей.

— Культурная программа не по расписанию, — сухо сказала Агафья. — Архип, скажи своей доске, чтобы не высовывалась.

— Она не моя.

— Значит, общественной скажи.

Архип вошёл в клуб на полшага.

— Тихо там. Приём идёт.

Сцена обиженно поскрипела, но свет в окнах погас. Кощей смотрел на двери клуба странно: вроде с презрением, а вроде с опаской, словно старые доски знали о нём что-то лишнее.

Очередь ещё не кончилась. Из марева вывалился человек в ведомственном камзоле, с лицом серым от усталости и с папкой, прижатой к груди. Он сделал три шага, увидел клуб, табличку, Агафью, Кощея, дракона и лавку с русалкой, после чего молча прошёл к старому креслу, которое Архип вынес на крыльцо для ожидающих, сел в него и закрыл глаза.

— Это кто ещё? — спросила Агафья у Мирона.

Мирон заглянул в список.

— Савватий Сухоперов. Маг-чиновник. Восстановление от длительной печатной нагрузки.

Савватий, не открывая глаз, поднял палец.

— Прошу внести в журнал: я прибыл строго по форме, но душой не участвую.

— У нас журнала нет, — сказала Агафья.

Савватий открыл один глаз. В нём отразился ужас.

— Как нет?

— Обыкновенно. Блокнот есть.

Он с трудом сел ровнее.

— Блокнот не прошнурован, не заверен, страницы не пронумерованы. Отдых невозможен.

— Сейчас я вас заверю так, что отдых сразу станет возможен.

Мирон поспешно вмешался:

— Савватий Андреевич нуждается в покое. Он двадцать семь лет ставил печати на отказы, предписания, запреты и уточнения к запретам.

— И что с ним?

Савватий посмотрел на свою папку. Та вдруг тихо всхрапнула.

— Папка засыпает при слове «разрешаю», — прошептал он. — А рука всё равно ищет штамп. Я вчера хотел погладить кота и поставил ему входящий номер.

Марфа-Полночница, сидевшая у крыльца, медленно поднялась и отошла подальше.

— Понятно, — сказала Агафья. — Этого к людям не селить, пока котов не нумерует.

— Я слышу, — обиженно сказал Савватий.

— Вот и хорошо. Слух работает — уже не безнадёжны.

Последним из марева вышел не человек, а маленький вихрь пыли, тапок, связки ключей и сердитого ворчания. Вихрь крутанулся у земли, чихнул и собрался в низенького бородатого домового в жилетке, которая явно была сшита из старой прихватки. Домовой держал под мышкой подушку, а за спиной волок мешок с надписью «Моё. Не трогать. Особенно хозяевам».

— Кузька-Недосып, — сказал он сам, не дожидаясь вопросов. — Домовой квартирного типа, двадцать лет службы в шумной городской семье, трое детей, две собаки, ремонт без предупреждения, перфоратор по воскресеньям. Требую тёмный угол, тишину, компенсацию и чтобы никто не двигал мои тапки.

— Тапки где? — спросила Агафья.

Кузька подозрительно прищурился.

— А вам зачем?

— Чтобы никто не двигал, надо знать, что не двигать.

Домовой подумал, достал из мешка один тапок, показал и спрятал обратно.

— Второй не покажу. Доверие у меня на больничном.

— Жалобы, кроме тапок?

Кузька насупился.

— Дом не чувствую. Раньше входил — сразу ясно: где сахар прячут, кто поссорился, кто плакал в ванной, какая кастрюля обиделась. А теперь в квартире шум, везде коробки, провода, чужая мебель. Я стою посреди кухни и не знаю, чей я.

Агафья перестала писать. Домовой сказал это резко, ворчливо, но в последних словах дрогнуло что-то слишком знакомое. Она сама после городских поездок иногда входила в дом и первым делом трогала стол, печку, край занавески, проверяя, не стал ли он без неё чужим.

— Тёмный угол найдём, — сказала она. — Только без прятанья чужих вещей.

— А если они сами плохо лежат?

— Тогда сначала спросишь.

Кузька помрачнел.

— Тяжёлый режим.

— Лечебный.

Мирон закрыл папку.

— Это весь первый заезд.

— Весь? — переспросила Агафья, оглядывая Пантелея, Ульяну, Кощея, Тихона, Савватия и Кузьку. — По-вашему, это «весь»? У меня на крыльце уже лес, река, подземелье, печка, канцелярия и городская квартира после ремонта.