Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 6)

— Временно затрудняюсь с направлением чужих путников в неверную сторону.

Агафья подняла глаза.

— То есть заблудился.

— Я просил не писать! — Леший нервно сжал путёвку, и от неё посыпались мелкие сухие иголки. — Я раньше как был? Свистнул — тропа ушла. Кашлянул — грибник три дня вокруг одной берёзы ходит. А теперь сам вчера за собственным пнём повернул и к утру вышел к тёще. У меня, между прочим, тёщи нет уже двести лет.

Архип осторожно подошёл ближе.

— А пень тот где?

— Не знаю, — мрачно сказал Пантелей. — В этом и позор.

Агафья записала: «Пантелей Пнищев. Леший. Нервничает. Слово „заблудился“ не употреблять при нём без надобности». Подумала и добавила: «К окну с видом на лес не селить».

Следом из марева выплыло ведро. Обычное оцинкованное ведро, только с ручкой, обмотанной речной травой. В ведре сидела женщина с длинными светлыми волосами, мокрыми на вид, хотя само ведро было сухим до скрипа. Лицо у неё было красивое, бледное и такое настороженное, будто каждый колодец в округе мог внезапно сказать её имя.

— Выходите, — сказала Агафья.

Женщина прижала руки к краям ведра.

— Я лучше так.

— Ведро у нас палатой не считается.

— Оно сухое, — быстро сказала женщина. — Сухое и устойчивое. И в нём нет отражения.

Агафья посмотрела через плечо на Архипа. Тот отвернулся, будто рассматривал крыльцо, но она заметила: он уже соображал, где взять широкую табуретку и как сделать из неё «сухой причал».

— Имя?

— Ульяна.

— Полностью.

— Ульяна. Просто Ульяна. Раньше звали по-разному, но я теперь на имена с водой не откликаюсь.

— Русалка? — уточнил Мирон из-за плеча.

Ульяна вздрогнула и не посмотрела в сторону колодца, который стоял за клубом метрах в двадцати. Даже наоборот — повернула голову так резко, что волосы плеснули по плечам, но ни капли не упало.

— Не надо к нему, — сказала она тихо.

Агафья закрыла блокнот пальцем.

— К кому?

— К колодцу. Он смотрит.

Прасковья у забора ахнула с наслаждением человека, которому дали новость с продолжением. Агафья даже не обернулась.

— Прасковья, ещё один вздох — и назначу тебя молчаливой санитаркой.

— Я же переживаю.

— Переживай внутрь себя.

Ульяну пересадили из ведра на лавку у входа, но ведро она не отпустила. Поставила рядом и держала за ручку, как ребёнок держит мать за палец в незнакомом месте. Агафья записала: «Ульяна. Русалка. Воды боится. К умывальнику не селить. Колодец закрыть крышкой, пока не разберёмся».

Сцена внутри клуба вдруг коротко скрипнула. Архип насторожился. Агафья вскинула голову.

— Даже не начинай! Приём ещё на улице.

Сцена затихла, но в окнах на миг дрогнул тёплый жёлтый отсвет, словно ей очень хотелось посмотреть на новых жильцов.

Очередь на Пятачке сдвинулась. Третьим вышел длинный, худой, как чужая тень, человек в тёмном кафтане, застёгнутом у горла серебряной булавкой. За ним плыл сундук. Не ехал, не тащился, а именно плыл над землёй на высоте ладони, звеня тремя замками. Каждый замок был величиной с кулак и смотрел на окружающих замочной скважиной, как недовольным глазом.

Человек остановился перед Агафьей. Ветер сразу стал холоднее, хотя солнце никуда не делось.

— Кощей Бессменный, — представился он голосом, в котором могло бы жить эхо подземелья, если бы не усталость. — Путёвка имеется. Сундук не трогать.

— Я чужие сундуки без спроса не трогаю, — сказала Агафья. — Если они сами не лезут под ноги.

Сундук тихо клацнул замками.

— Он не лезет, — сказал Кощей. — Он охраняет.

— От кого?

— От всех.

— У нас тут все от всех лечиться приехали, так что сундук пусть не нагнетает.

Кощей посмотрел на неё внимательно. Не зло, не свысока, а с осторожным недоверием. Агафья таких взглядов в жизни видела немало: у людей после больницы, у стариков после похорон, у Архипа в те дни, когда тот шутил слишком громко. Только у Кощея этот взгляд был старше человеческой беды.

— Жалобы? — спросила она, чтобы не задерживаться на жалости.

— Требуется помещение без зеркал, без детского смеха, без песен, без упоминаний иглы, яйца, утки, зайца и прочих народных неточностей.

— Это не жалобы, это требования.

— Я бессмертен. Мне положено требовать.

— Бессмертным тоже по очереди, — сказала Агафья и записала: «Кощей Бессменный. Сундук. Три замка. Не селить к зеркалу. Не спрашивать про иглу до чая».

Кощей заметил последнюю строку.

— До какого чая?

— До обычного. У нас сначала чай, потом мировая тоска.

Архип закашлялся, пряча улыбку. Кощей ничего не ответил, но его сундук опустился чуть ниже, будто тоже устал держать достоинство на весу.

Следующим на Пятачке появилось что-то большое, дымчатое и явно пытающееся казаться маленьким. Дракон Тихон Дымчатый вышел боком, чтобы не задеть крыльями серебристую арку, споткнулся о собственный хвост и виновато сложил крылья за спиной. Чешуя у него была серо-зелёная, местами потускневшая. Из ноздрей шёл лёгкий дымок, но не грозный, а скорее печной, будто в нём забыли сырые дрова.

— Извините, — сказал дракон тихим голосом. — Я не нарочно. Тут проход узкий.

— Проход как проход, — сказала Агафья. — Просто вы широкий.

Дракон смутился и икнул. Изо рта вылетело облачко дыма, обогнуло Архипа и повисло над табличкой «Тихий Пятачок».

— Ой, — сказал Тихон. — Простите. Это само. Я стараюсь не дымить.

Бурчик, стоявший у крыльца, заинтересованно загудел. Дракон вздрогнул и спрятал хвост.

— Это кто?

— Санитарный транспорт, — сказал Архип.

— Живой?

— По настроению.

Тихон с уважением посмотрел на Бурчика.

— У него хороший выхлоп. Уверенный.

Бурчик немедленно выпрямил фару.