Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 5)

Сцена подумала. Доски тихо пошевелились, как пальцы.

— Больные без культурной программы не восстанавливаются.

— Они и с ней не восстановятся, если ты их до инфаркта доведёшь.

— Тихий час? — спросила сцена.

Архип моргнул.

— Что?

— В санатории должен быть тихий час, питание, зарядка и вечерняя программа. Иначе это не санаторий, а склад тоски.

Филимон поднял палец.

— Вот! Я же говорил про навигацию.

— Ты ещё скажи, что она тебя поддерживает, — прошипела Агафья.

Баян щёлкнул застёжками и сам выдал два унылых аккорда. Сцена засияла слабой желтоватой полосой по переднему краю.

— Музыкальное сопровождение найдено, — объявила она. — Культурная программа возможна.

— Нет, — сказала Агафья. — Баян тоже молчит.

Баян обиженно втянул меха. Свет на сцене потускнел, и Архип вдруг почувствовал странное: вместе со светом зал словно стал тяжелее. Воздух сгустился, плакаты помрачнели, а старая пыль снова полезла из углов. Сцена заскрипела жалобно, и этот скрип был уже не комедийным, а почти больным.

Архип шагнул ближе.

— А если не молчит?

Сцена ответила не сразу. Её голос стал тише.

— Когда слушают, легче стоять.

Агафья тоже услышала перемену. Лицо её осталось строгим, но рука опустилась с мешка.

— Стоять кому? Тебе?

— Всем, — сказала сцена.

В зале стало тихо. Даже Филимон не нашёл шутки, а это в Заворотино означало серьёзность момента. Архип посмотрел на доски, на старый край сцены, истёртый сотнями ног, на пустой зал, где когда-то хлопали, смеялись, пели под праздники и ругали баяниста за лишнюю бодрость. Потом клуб закрыли, люди разъехались, плакаты выцвели, баян замолчал. И вот теперь сюда собирались привезти тех, кто тоже где-то выцвел и замолчал.

— Ладно, — сказал Архип. — Программу придумаем. Но без самодеятельности с твоей стороны. Пока я провод не закреплю, не дыши искрами.

— Принято, мастер, — сказала сцена.

Агафья резко посмотрела на Архипа.

— Она тебя уже мастером зовёт?

— Так меня многие зовут.

— Не многие деревянные.

— Деревянные тоже имеют право на уважение, — вмешалась сцена.

— Уважение заслужить надо, — сказала Агафья. — Начнёшь с того, что не будешь ронять пациентов.

Передний край сцены мигнул светом.

— Условие принято.

— И Филимона не вдохновлять, — добавила она.

— Условие спорное, — сказала сцена.

— Не спорь с Агафьей, — посоветовал Архип. — Я пробовал. Дорого.

К вечеру клуб уже меньше походил на заброшенный склад тоски. Кровати стояли ровно, над ними висели чистые простыни, в углу появилась табличка «Процедурная», а на двери маленькой комнаты — «Разгрузка без крика». Филимон всё-таки попытался приписать мелом «и без укусов», но Агафья стёрла и велела не нагнетать. Бурчик перевёз последнюю партию досок, получил от Архипа ведро воды для радиатора и гордо остался у крыльца, как санитарный транспорт на ночном дежурстве.

Перед уходом Агафья проверила каждую кровать. На последней остановилась, провела ладонью по простыне и сказала уже не сердито, а устало:

— Завтра не балагурь, Чудин. Они, может, правда больные.

— Понимаю.

— Не всё чинится молотком.

— Знаю.

Она посмотрела на него с сомнением, потом поправила край простыни.

— Если что, зови. Только не тогда, когда уже дым из окон.

— Постараюсь раньше.

Агафья ушла, уводя за собой Филимона, чтобы тот «случайно» не остался ночевать в кабинете психологической разгрузки. Архип задержался. Он хотел ещё раз проверить розетку, закрепить серебристую жилку и накинуть на сцену временный выключатель, хотя понимал: выключатель для ожившей сцены — примерно то же, что поводок для Бурчика. Вроде есть, а толку мало.

Ночь легла на клуб быстро. За окнами потемнело, у крыльца тихо остывал Бурчик, где-то в траве кричали сверчки. Архип сел на край первой кровати, протёр ладонью лицо и вдруг почувствовал, как передний край сцены слабо засветился. Не ярко, не празднично, а словно в старой доске тлела маленькая лампа.

— Ты чего? — спросил он тихо. — Репетируешь?

Сцена долго молчала. Потом доски едва слышно скрипнули, и из темноты пришёл шёпот:

— Готовься, мастер. Завтра на меня выйдет тот, кто триста лет не слышал аплодисментов.

Глава 3. Первый заезд: леший, русалка, Кощей и дракон малой мощности

К девяти утра Агафья Ладина уже трижды пожалела, что вчера не заколотила сельский клуб досками изнутри, а Архипа — снаружи, чтобы не помогал мирозданию становиться удобнее. Ночь прошла неспокойно. Бурчик у клуба фыркал, как санитарная лошадь перед парадом. Марфа-Полночница ходила по подоконнику и смотрела на Чёртов Пятачок. А в голове у Агафьи сами собой складывались правила, которых вчера ещё не было. Не пугать до завтрака. Не затапливать без ведома хозяйки. Не проклинать постельное бельё. Не считать кур частью лечебного питания.

Утром она взяла школьный блокнот в клетку, карандаш, который когда-то принадлежал внукам, и вышла к клубу с таким лицом, что даже Прасковья Шептунова, уже стоявшая у забора «совершенно случайно», не сразу решилась заговорить. Архип с рассвета ходил вокруг крыльца, проверял ступеньки, подкладывал под ножки кроватей деревянные клинья и делал вид, что не волнуется. В открытых окнах клуба белели чистые простыни. За сценой что-то тихо поскрипывало, но после вчерашнего Агафья решила: если сцена хочет жить, пусть живёт по режиму.

— Чудин, — сказала она, останавливаясь у крыльца, — если твоя сцена сегодня начнёт командовать, я её занавеской обратно придушу.

— Она не моя, — ответил Архип. — Она общественная.

— Тем хуже. Общественное всегда громче личного.

Со стороны Чёртова Пятачка раздался аккуратный звон, будто кто-то постучал ложкой по гранёному стакану. Серебристое марево поднялось над лысой землёй, но в этот раз не хлопнуло и не сверкнуло. Оно развернулось медленно, чинно, как дверь в учреждении, где все давно устали, но продолжают соблюдать часы приёма. Из марева вышел Мирон Перьев с папкой, посмотрел на Агафью виновато и сразу отступил в сторону.

За ним появилась очередь.

Это была очередь: неровная, странная, но дисциплинированная. Не нашествие и не нечистая буря. Первым стоял высокий мохнатый старик в плаще из сухих листьев. Борода у него была зелёная у корней, в волосах торчали ветки, а левый глаз дёргался так, словно пытался убежать в лес без хозяина. В руках старик мял путёвку, сложенную вчетверо, и всё время переступал с ноги на ногу.

— Фамилия? — спросила Агафья, открывая блокнот.

Старик вздрогнул.

— Пнищев. Пантелей. Леший, но это не главное.

— У нас тут все не с главного начинают. Жалобы?

Пантелей оглянулся на поле, потом на деревню, потом на собственные лапти.

— Только не пишите, что я заблудился.

— А что писать?