Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 4)

— Скучно, — сказал Филимон.

— Зато живым останешься.

Архип приладил две кровати вдоль стены, проверил ножки и ударил молотком по перекладине. Кровать звякнула, но устояла. Бурчик через окно наблюдал за ремонтом и время от времени подавал доски так, что они просовывались внутрь, словно длинный деревянный язык. Филимон пытался командовать этим языком, Бурчик не слушался, и через десять минут оба были уверены, что руководят процессом.

— Здесь будет палата, — сказал Архип, ставя третью кровать. — Здесь процедурная.

— Какие процедуры? — спросила Агафья.

— Ну... лечебный пирог номер пять, например.

— Почему номер пять?

— Для солидности. Если сказать просто «пирог», не поверят. А номер пять — уже методика.

Филимон оживился:

— Тогда нужен кабинет психологической разгрузки. Я могу там сидеть и разговаривать.

— Вот поэтому кабинет будет запираться, — сказала Агафья.

— Нельзя больным без разговора.

— С тобой здоровые не все выдерживают.

Архип показал на маленькую комнатку за сценой.

— Там сделаем разгрузку. Поставим стул, стол, чайник. Только без зеркала.

— Почему без зеркала?

— Если завтра Кощей приедет, мало ли что он в нём увидит. Нам ещё стекло менять некогда.

Филимон почесал затылок.

— А тихий час для домовых будет?

— Будет, — сказал Архип. — С двух до трёх. В это время не шуметь, не двигать сундуки, не спорить с тапками.

— И питание по столам, — добавил Филимон. — Первый стол — без проклятий, второй — с ограниченным колдовством, третий — для тех, кто дымит.

— Третий на улицу, — сказала Агафья. — Если кто дымит, пусть дымит под присмотром Бурчика.

Бурчик довольно загудел. Агафья выглянула в окно.

— Ты не радуйся. Пациентов возить будешь аккуратно. Не как Архипа тогда в лес.

— Он меня не возил, он меня воспитывал, — сказал Архип.

— Вот завтра никого не воспитывать.

Работа пошла быстрее, когда Агафья перестала спорить с каждым гвоздём и начала командовать. Она распределила простыни, заставила Филимона вымести под сценой, запретила Архипу «на минутку» лезть в старый электрощит без свидетелей и велела снять занавес. Занавес сопротивлялся. Он цеплялся за крючки, сыпал пылью и дважды накрыл Филимона с головой, причём во второй раз так удачно, что тот минуту изображал привидение лечебного профиля.

— Смотри, Агафья, я уже готов к заезду, — сказал он из-под серой ткани. — Могу пугать умеренно.

— Ты и без занавеса умеренно пугаешь.

Когда занавес наконец сняли, зал будто выдохнул. Пыль ушла к дверям серым облаком, Бурчик чихнул с улицы так громко, что на стене перекосился плакат про здоровый дух. Архип открыл окна, и в клуб вошёл тёплый воздух, пахнущий травой, известкой и близкой грозой.

Сцена заскрипела. Уже не жалобно, а как-то требовательно.

— Слышали? — спросил Филимон.

— Старая доска, — сказал Архип, хотя сам услышал другое.

— Старая доска так не делает. Старая доска просто скрипит, а эта будто мнение имеет.

Агафья поставила руки в боки.

— Только сцены с мнением нам не хватало.

Архип подошёл к краю сцены и проверил щель между досками. Там темнел старый провод, уходивший к той самой фарфоровой розетке с серебристым следом. Мастер нахмурился. Он честно собирался не трогать её до утра, при свете, с нормальным инструментом и после того, как Агафья перестанет смотреть. Но провод был перетёрт, а рядом стояла кровать. Если ночью кто-нибудь заденет, получится не санаторий, а жареная культурная программа.

— Я только изолирую, — сказал он.

Агафья, которая в этот момент завязывала мешок с мусором, даже не обернулась.

— Слышу опасные слова.

— Правда только изолирую.

— Правда у тебя обычно сначала «только», потом искры, потом Бурчик виноват.

Филимон стоял рядом с интересом.

— Может, я подержу?

— Ты лучше отойди, — сказал Архип. — Чем дальше, тем полезнее.

Он снял крышку розетки. Изнутри пахнуло озоном, пылью и чем-то знакомым — тем самым воздухом Чёртова Пятачка перед открытием портала. Провод не шёл к сцене. Он был впаян в старую коробку, где вместе с медью тянулась узкая серебристая жилка. Архип аккуратно подцепил её отвёрткой.

— Вот же умники, — пробормотал он. — Сцену к портальному хвосту подвесили. Или хвост к сцене.

— Чудин, — сказала Агафья уже совсем близко. — Руки убрал.

— Сейчас. Только отсоединю.

В этот момент Бурчик снаружи решил подать очередную доску. Доска вошла в окно, стукнула Филимона под локоть, Филимон качнулся, задел табурет, табурет задел Архипово плечо, а отвёртка соскользнула и замкнула серебристую жилку на старую медь.

Свет мигнул.

Баян сам вздохнул.

Сцена поднялась на полпальца, как грудь у спящего человека, который вдруг вспомнил, что его забыли разбудить.

— Аплодисменты, — сказала сцена.

Голос был сухой, деревянный, но вполне ясный. Он прошёл по залу, оттолкнулся от плаката про художественную самодеятельность и осыпал с потолка ещё немного пыли.

Филимон первым пришёл в себя и захлопал. Один раз. Второй. Третий. Бурчик снаружи радостно загудел, что, по его мнению, тоже считалось аплодисментами.

— Не хлопать! — крикнула Агафья.

Сцена обиженно скрипнула так, что у первой кровати подогнулась ножка.

— Не принимается, — сказала сцена. — Артист вышел. Зал молчит. Нарушение культурного обмена.

Архип медленно положил отвёртку на пол.

— Какой артист? Тут ремонт.

— Ремонт — репетиция формы, — ответила сцена. — Требую программу.

— Она ещё и требует, — сказал Филимон восхищённо. — Родная душа.

Агафья ткнула в него пальцем.

— Молчать. Сцена, слушай сюда. Завтра сюда приедут больные существа. Уставшие. Нервные. Возможно, с хвостами. Никаких требований, пока мы полы не вымоем.