Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 3)

Кувшинников достал последний лист.

— Остался формальный момент. В соответствии с постановлением объекту присвоено наименование.

— Какому объекту? — устало спросила Агафья.

— Сельскому клубу.

Архип оживился.

— А можно без названия? Пока крыша течёт, он всё равно обзывается сам.

Евлампия торжественно подняла очки на нос.

— С сегодняшнего дня бывший сельский клуб Заворотино числится санаторием межвидового восстановления «Тихий Пятачок».

Агафья уставилась на неё.

— Тихий?

— Да.

— Пятачок?

— Да.

— Это вы про наш Чёртов Пятачок?

— Название смягчено для снижения тревожности пациентов, — объяснил Кувшинников.

Громыхало издал петушиный смешок. Бурчик у сарая глухо загудел. Марфа отвернулась и пошла к крыльцу, будто сочла дальнейшее недостойным кошачьего внимания.

Агафья посмотрела на мокрое бельё, на комиссию, на Мирона, на Архипа с ящиком, на дальний клуб, где уже, наверное, радовались мыши. День был четверг. Стирка стояла недостиранная. Огород ждал воды. Обычная жизнь, как всегда, успела отойти за угол.

— Тихий, значит, — сказала Агафья. — Ну-ну. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала: всё, что в Заворотино называют тихим, к вечеру обычно просит отдельное ведро, печать и место у печки.

Комиссия сочла это согласием. Мирон — предупреждением. Архип — началом ремонта. А сама Агафья взяла из таза простыню, выкрутила её до последней капли и пошла развешивать бельё. Если завтра утром в Заворотино прибывает первый заезд нечисти, простыни у них хотя бы будут чистые.

Глава 2. Сельский клуб имени нервного покоя

Бывший сельский клуб встретил Архипа Чудина таким скрипом, будто давно ждал случая пожаловаться. Дверь подалась не сразу, зацепилась нижним краем за вспученную половицу, хрипло вздохнула петлями и открылась ровно настолько, чтобы внутрь можно было протиснуться боком. Архип поставил ящик с инструментами на порог, оглядел темноту зала и сказал тоном человека, которому случалось видеть и похуже, но редко — в таком официальном виде.

— Ну что, товарищ санаторий, показывай, где у тебя болит.

Клуб болел везде. В углу у сцены стояли железные кровати, неизвестно откуда взявшиеся и неизвестно зачем хранившиеся столько лет. На одной лежал матрас, свернутый как уставший удав. На другой сидела пыль, причём сидела уверенно, будто имела прописку. Над окнами висели занавески: тяжёлые, серые, с таким запахом старых праздников, что Архип сразу решил — если завтра сюда приедет дракон, первым делом надо снять именно их, пока пациент не вылечился пожаром.

На стенах висели плакаты. Один призывал «Активнее участвовать в художественной самодеятельности», второй обещал «Здоровый дух в здоровом коллективе», третий был наполовину оторван, но оставшиеся слова «не нервничать» выглядели теперь почти издевательством. Под плакатами стоял баян. Баян Архипу не понравился сразу: слишком прямо стоял, слишком мрачно блестел застёжками и вообще имел вид инструмента, который сам выбирает, кому играть на нервах.

Архип прошёл к сцене, наступая осторожно. Пол отвечал разными голосами: у дверей стонал, возле окон возмущался, ближе к сцене начал выдавать такие трели, что мастер остановился и прислушался. Сцена скрипнула отдельно, не под ногой, а сама по себе, словно ей не понравилось, как её рассматривают.

— Не дуйся, — сказал Архип. — Я с добром. Мне тебя до завтра хотя бы до состояния «не убивает посетителей» довести надо.

Сцена щёлкнула старой доской. Из щели вылетел комок пыли и лёг Архипу на сапог.

— Вот и договорились, — сказал он.

За сценой обнаружилась розетка. Не простая, конечно. В Заворотино простые розетки давно чувствовали себя чужими. Эта была старая, фарфоровая, с трещиной, вокруг которой по штукатурке серебристой жилкой шёл след. Архип присел, провёл пальцем по стене и поморщился. След тихо покалывал, как морозец перед грозой.

— Портальный хвост, — пробормотал он. — Вот кто тебя сюда припаял, интересно? Филимон или сама судьба без допуска?

Из-за его спины раздалось деликатное покашливание. Архип обернулся и увидел Агафью. Она стояла в дверях, держала под мышкой стопку чистых простыней и смотрела на клуб, словно клуб лично виноват в сорванной стирке, завтрашнем заезде и вообще в легкомысленности мироздания.

— Ты уже с ним разговариваешь? — спросила она.

— Проверяю контакт.

— С клубом?

— С объектом межвидового восстановления.

— Не повторяй за ними. У меня от этих слов бельё хуже сохнет.

Агафья вошла внутрь, оглядела кровати, занавес, плакаты, баян и сразу стала мрачнее. Архип знал это выражение: сейчас она видела не пыль, не доски и не дырку в крыше, а всю завтрашнюю нечисть, которая приедет с чемоданами, жалобами и неизвестными бытовыми привычками.

— Тут людей нельзя класть, — сказала она. — Не то что Кощея.

— Кощей, может, и не хуже людей держится.

— Ты его видел?

— Нет. Потому и надеюсь.

Агафья положила простыни на крайнюю кровать, подняла обратно, смахнула с матраса пыль ладонью и только после этого снова положила.

— Чистое сюда не класть. Сначала всё вытряхнуть, вымыть, проветрить, протереть, перекрестить и ещё раз подумать, не поздно ли закрыть дверь снаружи.

— Поздно, — сказал Архип. — Прасковья уже знает.

Агафья посмотрела на него, словно он сообщил не новость, а приговор.

— Значит, к вечеру клуб будет числиться лечебницей, гостиницей, богадельней и местом, где дают компот от одиночества.

— Компот неплохая мысль, — осторожно сказал Архип. — Только кружек не хватает.

— Чудин.

— Молчу.

Они молча постояли среди пыли и старых плакатов. Где-то под сценой шуршала мышь, за окном каркнула ворона, а баян тихо щёлкнул застёжкой. Агафья повернулась к нему.

— Это что было?

— Характер, — сказал Архип. — Тяжёлый. Но, может, лечится.

К обеду к клубу подкатил Бурчик. Он тащил тележку с досками, двумя ведрами известки, тремя табуретками и дверью, которую Архип снял у старой кладовки «на всякий случай». Трактор остановился у крыльца, гордо фыркнул и чуть не сдвинул передним колесом табличку «Санаторий межвидового восстановления „Тихий Пятачок“», которую комиссия успела повесить на гвоздь у входа.

— Не трогай название, — сказал Архип. — Оно само по себе смешное, без твоей помощи.

Бурчик обиженно загудел.

Следом пришёл Филимон Балагуров. Он нёс под мышкой доску, на плече — моток верёвки, а на лице — выражение человека, который уже придумал пять шуток и героически удержал четыре, потому что после истории с концом света стал осторожнее.

— Архип, — сказал Филимон, входя в зал, — я всё понял. У вас тут учреждение. Значит, нужна навигация. Без навигации нечисть пойдёт не туда и будет потом жаловаться, что её не туда восстановили.

— Только без твоих надписей, — предупредила Агафья, появляясь из-за занавеса с веником. — Я тебя знаю.

— Я исключительно по делу.

Филимон поставил доску на табурет и углём вывел крупно: «Кто страшный — тот направо».

Агафья молча взяла доску, посмотрела на надпись и протянула руку.

— Уголь.

— Агафья, это же удобно. Человек заходит, сразу понимает свою сторону.

— Уголь.

Филимон вздохнул и отдал. Агафья перевернула доску и написала: «Палата № 1».