Виктор Алеветдинов – Тихий Пятачок (страница 2)

Кувшинников оживился.

— Размещение предусмотрено в здании бывшего сельского клуба. Объект признан подходящим после предварительной заочной оценки.

— Заочной? Это когда никто не приезжал, но все решили?

— Приезжал наблюдательный голубь, — сказал Мирон.

— Тот, что у сцены на карнизе сидел и на баян гадил? — спросил Архип.

— Вероятно, он.

Кувшинников мужественно продолжил:

— В клубе имеются сцена, подсобное помещение, кухня, запасной выход и остаточная память аплодисментов.

— Там имеются мыши, кривой пол и занавес, который ещё при прежнем председателе обиделся, — сказал Архип. — Крыша течёт, электрика живая, но не в хорошем смысле.

Агафья опустила рубаху в таз.

— Мирон, прямо скажи. К нам опять кого-то подселят?

— Формально — нет. Не к вам лично.

— А неформально?

— Неформально вы, скорее всего, будете первым человеком, к которому они придут жаловаться.

— Вот. А они мне тут среду развели.

Кувшинников поднял лист.

— Позвольте зачитать постановление полностью.

— Читайте. Всё равно бельё уже перестало верить в спокойную жизнь.

Мирон развернул бумагу и стал читать ровным ведомственным голосом:

— Постановляем признать Заворотино экспериментальной восстановительной площадкой для существ сказочного, полусказочного, околобытового и ведомственно-утомлённого происхождения. Цель площадки: восстановление утраченных функций, снижение стресса и наблюдение за влиянием тёплой бытовой веры на устойчивость пациентов.

— Пациентов? — переспросила Агафья.

Евлампия кивнула уже мягче.

— Да. Не нарушителей, не объектов, не угроз. Тех, кто устал быть чудом.

Агафья хотела ответить резко, но слова не пошли. Она вспомнила Филимона после Расписания, старуху с косой, которой предложили чаю, и Архипа, молча чинившего сломанную калитку, хотя чинить нужно было совсем другое.

— Устали, значит, — сказала она тише. — А мы тут при чём?

— Потому что у вас им верят, — ответил Мирон. — Не как в страшилку. Как в живых.

Агафья отвернулась к тазу. Руки сами нашли простыню, выкрутили, отжали, перекинули через край. Работа помогала думать.

— Верить — это не койки ставить.

— На расстоянии они уже пробовали, — сказал Мирон.

Архип смотрел на Агафью внимательно, без смешинки, и это сердило почти сильнее комиссии.

— Не смотри, — сказала она.

— Я молчу.

— У тебя молчание с предложениями.

— Клуб всё равно пустой. Если крышу закрыть, полы подтянуть, кровати найти у Филимона в амбаре...

— Он говорил, для внезапных гостей. Нельзя такие слова в Заворотино произносить.

— Поздно подумала, — заметил Громыхало.

Кувшинников заглянул в лист.

— Отдыхающие с хищной перьевой природой на первый заезд не заявлены.

— Первый заезд? — спросила Агафья.

В этот раз тишина стала нехорошей.

— Завтра утром, — осторожно сказала Евлампия. — В девять ноль-ноль. Возможна погрешность на туман, хвосты и эмоциональную неготовность прибывающих.

Агафья посмотрела на неё, потом на Мирона, потом на Архипа, который неудачно попытался спрятать рулетку за спиной.

— Завтра утром. У меня завтра огурцы подвязывать. И полоскать сегодняшнее, потому что вы мне стирку сорвали.

— Леший Пантелей Пнищев, русалка Ульяна и Кощей Бессменный, — подсказала Евлампия. — Дракон Тихон Дымчатый малой мощности. Домовой Кузька-Недосып. И маг-чиновник Савватий Сухоперов на восстановлении от длительной печатной нагрузки.

Архип присвистнул.

— Дракон малой мощности — это как? На одну конфорку?

— Чудин!

— Я технически интересуюсь.

Со стороны улицы появилась Прасковья Шептунова с пустой корзинкой, а значит, пришла она не за яйцами, а за новостью.

— Гляжу, на Пятачке начальство распускается, — сказала она. — Думаю, дай зайду, вдруг без меня историю решат.

— Прасковья, иди домой. Тут ничего нет.

— Агафья, ты меня уважаешь, но врёшь плохо. Тут «ничего» уже с портфелем ходит.

— Поздно, — заметил Громыхало. — Она услышала слово «заезд».

— Какой заезд?

— Первый, — сообщил Кувшинников. — Восстановительный. Завтра утром.

Прасковья прижала корзинку к груди.

— К нам отдыхающие?

— Пациенты, — поправил Мирон.

— Ещё лучше. Отдыхающий молчит, а пациент рассказывает, где болит.

— Прасковья! Завтра к клубу не подходишь.

Прасковья уже пятилась к калитке.

— Я пойду хлеб проверю. Людям же надо знать, что ничего страшного не происходит.

— Ничего людям знать не надо!

— Так я и скажу: Агафья велела не знать.

Она исчезла за калиткой, и Агафья поняла, что к обеду вся деревня будет уверена: в клубе открывают то ли курорт, то ли филиал конца света с питанием три раза в день.