Виктор Алеветдинов – Свадьба на Чертовом Пятачке (страница 9)

— Никакой музыки, — сказала она.

Архип кивнул быстро.

— Конечно. Только проверочный шум.

Радиоприёмник сам щёлкнул и хрипло выдал обрывок старой песни. Архип ударил по корпусу ладонью, песня сменилась треском, а потом чей-то чужой голос произнёс: «Граждане брачующиеся, приготовьтесь к первому танцу». Приёмник получил вторую ладонь и затих.

— Старый аппарат, — сказал Архип. — Нравственно изношенный.

— Ты его где взял?

— В клубе.

— То есть украл у культуры.

— Позаимствовал у упадка.

Пока все спорили, у ворот Агафьиного двора происходило безобразие. Первыми это заметили дети: побежали туда, завизжали и вернулись, неся в руках горсть листьев. Агафья, почуяв беду, пошла домой быстрым шагом, за ней потянулись остальные. У её калитки за пять минут выросли цветы — густо, нахально, прямо из щелей между досками. Они были белые, с мелкими жёлтыми сердцевинами и тонким запахом, который лез в память чем-то летним и очень давним.

Агафья остановилась перед воротами. Цветы дрогнули, будто увидели скалку. Нижние начали грубеть, листья вытягивались зубцами, стебли покрывались жгучими волосками.

— Правильно, — сказала Агафья. — Думайте быстрее.

Через несколько секунд вся романтическая изгородь стала самой обычной крапивой. Только один белый цветочек задержался на верхней перекладине, но Агафья посмотрела на него поверх очков, и он тоже позеленел.

Прасковья вздохнула.

— Красиво было.

— Крапива полезнее. Её хоть в щи можно.

— Агаша, у тебя ворота сами цветут. Это знак.

— Это сорняк.

— Сорняк с намёком.

Агафья распахнула калитку так резко, что крапива отпрянула к забору.

— Всё. Сход окончен. Кто хочет спасать деревню — вечером к Пятачку, но без веников, без платьев, без песен про молодых и без советов, что мне делать с лицом, косой и жизнью.

— А каравай? — осторожно спросила Матвеевна.

— Каравай не свадебный — противоведомственный. И печь я его буду потому, что людей надо кормить, а не потому, что вы тут все разом свихнулись.

— Записала, — сказала Прасковья. — Противоведомственный каравай. Это даже лучше.

Алёна догнала Агафью у крыльца.

— Бабушка, они не со зла.

— Я знаю.

— Они боятся.

— Я тоже знаю.

— И ты?

Агафья поставила скалку на ступеньку и посмотрела во двор. Курятник стоял на месте. Печь в доме ещё держала тепло. На верёвке сушилось полотенце, под яблоней валялся перевёрнутый таз, у сарая клевали куры. Всё было её: трудное, шумное, неприбранное до конца, но своё. И вот теперь чужие люди с печатями могли решить, что это легче перенести, чем понять.

— Я не боюсь, — сказала она.

Алёна не улыбнулась и не спорила. В этом была её городская вредность и родная ладинская кровь: знала, когда лучше не трогать.

— Тогда злишься.

— Злюсь.

— На деревню?

Агафья взяла скалку и вошла в сени, чтобы Алёна не видела лица.

— На то, что вся деревня опять знает про меня раньше меня.

Алёна осталась у порога. Несколько секунд они молчали, и это молчание оказалось честнее всех утренних разговоров. Следом во дворе рыкнул Бурчик, кто-то у забора засмеялся, Прасковья крикнула Матвеевне, что веник бросать нельзя, потому что его никто не бросает, надо знать, где он лежит на всякий случай.

К вечеру Заворотино занималось подготовкой к тому, чего не существовало. Семён тащил лавки к Пятачку и ворчал, что это не для свадьбы, а для обороны сидячих мест. Зинка несла скатерть из клуба, назвав её не праздничной — маскировочной. Филимон ходил с завязанным на узел платком, обещая не произносить опасных слов, но глаза у него сияли так, что Агафья велела Прасковье держать его под наблюдением.

Архип публично возмущался громче всех. У Пятачка он заявил, что не позволит превращать серьёзную инженерную операцию в балаган, потом утащил Бурчика в мастерскую и уже там достал из ящика белые ленты, аккуратный набор гаек и старый радиоприёмник, завёрнутый в мешковину. Агафья видела это из-за угла сарая, куда пришла за пустыми банками, и не сразу ушла. Архип расправлял ленты осторожно, словно это были не тряпки, а тонкая связь, которую легко порвать лишним движением.

— Только не воображай, — говорил он Бурчику. — Это для якорей. Понял? Не для красоты. Красота у нас побочный эффект технической необходимости.

Бурчик негромко загудел и подался фарой к белой ленте.

— И не ревнуй к скалке. Скалка — это отдельный вид вооружения, тебе до неё расти и расти.

Агафья прижала пустые банки к груди и вдруг почувствовала, что злость её не держит. Не потому, что прошла. Потому что под ней лежало другое, неудобное, тёплое и совсем не готовое к народному обсуждению. Архип возился с лентами не напоказ деревне. Он уже готовился держать то, что ещё не осмелился назвать.

Она шагнула назад, ветка хрустнула. Архип поднял голову.

— Агаша?

— Банки беру. Не к тебе.

— А я и не думал.

— Думал.

— Ну, мало ли. Мысли теперь тоже под надзором.

Они стояли по разные стороны двора: между ними Бурчик, ленты, вечерняя пыль и всё Заворотино, которое наверняка где-нибудь подслушивало. Агафья могла сказать что-то мягкое. Могла спросить, зачем он правда достал ленты. Могла хотя бы не колоть.

— Если завтра кто-нибудь скажет «горько», я первым делом тебя стукну.

Архип не обиделся. Улыбнулся криво, почти нежно.

— Справедливо. Я постараюсь стоять так, чтоб тебе удобно было замахнуться.

— Дурак.

— Технически — добровольный участник обстоятельств.

Агафья ушла быстро, пока он не увидел, что она улыбается. У калитки её снова встретила крапива. Один стебель попытался выпустить белый бутон, но она только вздохнула.

— Не начинай. Мне и без тебя хватает.

Ночь легла на Заворотино неровно. У Пятачка ещё переговаривались мужики, скрипели лавки, кто-то ругался на корни, которые цеплялись за ноги. В доме Агафья поставила опару для противоведомственного каравая, вымыла руки, убрала скалку на стол и долго смотрела на неё. Деревня могла смеяться, спорить, придумывать несвадебные слова, но приказ был настоящий. Таблички за околицей были настоящие. И страх потерять дом тоже был настоящий.

Марфа-Полночница вспрыгнула на подоконник и посмотрела в темноту. Агафья подошла к окну. Над Чёртовым Пятачком висел слабый свет, будто кто-то поставил в траве свечу и накрыл её ржавым ведром. Потом из света выкатился маленький колокольчик — старый, бурый, с трещиной на боку. Он покатился по земле сам, остановился у первой лавки и звякнул один раз.

Звук был негромкий, но в доме дрогнула миска с тестом, у ворот крапива снова на миг стала цветами, а у Агафьи под рукой тяжело потеплела скалка. Колокольчик звякнул второй раз, настойчивее, точно не спрашивал разрешения, а сообщал: время пошло, и никакая несвадьба больше не собирается ждать, пока упрямые люди договорятся со своей гордостью.

Глава 5. Трактор в белых лентах

Архип Чудин поднялся затемно, потому что настоящий мастер не ждёт, пока беда сама постучит ключом по воротам. Вчерашний колокольчик ещё стоял в ушах, тонкий, ржавый, настырный, и от этого каждый болт во дворе казался недовернутым, каждая гайка — подозрительной, а Бурчик под навесом смотрел фарой с торжественностью трактора, всю ночь готовившего речь для потомков.

— Не смотри на меня так, — сказал Архип и поставил на верстак банку с маслом. — Никакой свадьбы нет, никакого коня обряда нет, и ленточки твои — чисто техническое средство визуального контроля.