Виктор Алеветдинов – Свадьба на Чертовом Пятачке (страница 10)

Бурчик выпустил из трубы короткий дымок. Дымок свернулся в кривое сердечко, передумал и стал гаечным ключом.

— Вот именно. Ключ. Работать будем.

Архип натянул старую телогрейку, хотя утро было тёплое. Если руки заняты железом, мысли держатся лучше. Стоило им освободиться, они сразу лезли к Агафье: как она вчера стояла у калитки, как смотрела на крапиву, как сказала, что первым делом стукнет его, если кто-нибудь крикнет «горько». Другой бы обиделся. Архип не обиделся. Когда Агафья обещала стукнуть, в этом было больше доверия, чем в чужих нежностях.

Он снял с Бурчика крышку, сунул фонарь под капот и присвистнул.

— Ну и что ты опять натворил? Вчера ходил нормально, сегодня весь в важности.

Трактор ответил глухим металлическим урчанием. Где-то внутри щёлкнуло, и на крыле проступила тонкая дорожка масла. Архип наклонился вытереть, но дорожка сама поползла к краю, разветвилась и легла на железе неровным кругом. От круга пошли линии: к дороге, к Агафьиному дому, к колодцу, к магазину и дальше, за околицу, к Чёртовому Пятачку.

Архип замер с тряпкой в руке. Машинное масло не просто подтекало. Оно рисовало карту.

— Это ты сам или опять Пятачок через тебя умничает?

Бурчик моргнул фарой. На карте обозначились шесть жирных точек: у старой липы, за магазином, на повороте к кладбищу, у Агафьиной калитки, возле мастерской и прямо на лысом круге Пятачка. Архип ткнул пальцем в первую точку, масло согрелось, словно живая жилка.

— Якоря, значит.

Трактор довольно фыркнул.

— Не зазнавайся. Я и сам бы догадался. Может, не с утра, но до обеда точно.

Он взял обломок мела и перенёс схему на доску, где раньше записывал размеры колёсной втулки. Получалось не очень красиво, зато понятно: если деревню начнут тянуть, нужны штыри по кругу, чтобы удержать не землю, а то, что связывало землю с людьми. Архип не любил слова «судьба», зато любил железо. Железо хотя бы можно было просверлить.

Бурчик тем временем повернул руль сам собой и ткнулся фарой в ящик под верстаком. Из-под крышки выглядывали белые ленты, которые Архип ночью нарезал из старой простыни. Простыня когда-то принадлежала ему, потом служила укрытием для двигателя, а теперь, выходит, собралась в межмировую защиту. Жизнь у ткани тоже бывает непростая.

— Я сказал: техническое средство.

Бурчик тихо, но отчётливо протянул гудком мелодию, похожую на свадебный марш, если бы его сочинил тракторист после бессонной ночи.

— Прекрати. У тебя слуха нет.

Гудок повторился требовательнее.

— Песни не будет.

Трактор обиженно опустил переднюю часть. Колёса чуть разошлись в стороны, как у коня, который решил не везти барина, пока барин не признаёт его достоинство.

Архип вытер руки, обошёл Бурчика кругом и заглянул ему в фару.

— Ты чего хочешь?

Бурчик щёлкнул рычагом. На приборной доске, где вчера была трещина, проступили буквы, масляные и самодовольные: «Главный конь обряда».

— Нет.

Фара погасла.

— Даже не думай.

Бурчик молчал. Архип включил зажигание — тишина. Подкачал топливо — ни звука. Проверил свечу — искра есть, но трактор упрямился с такой человеческой основательностью, что Архипу стало почти завидно.

— Вот за что мне это? Одну скалкой все боятся, другого бумага пишет, а меня техника воспитывает.

На слове «скалка» Бурчик резко гуднул, и на доске рядом с картой появилось новое масляное пятно. Пятно вытянулось в короткую надпись: «Её все боятся, а меня только ремонтируют».

Архип сел на ящик и посмотрел на трактор.

— Ты ревнуешь к скалке?

Бурчик отвернул фару.

— Да ладно тебе. Скалка — это, брат, предмет особый. Её заслужить надо. Она не просто бьёт. Она порядок наводит. А ты что? Ты тоже порядок наводишь, только громче и с копотью.

Трактор осторожно повернул фару обратно.

— Главным конём я тебя не назову. Так после этого не отмоемся. Но главным тягачом удержания деревни — могу. Торжественно, но без свидетелей.

Бурчик подумал, чихнул дымом и завёлся с первого рывка. Мотор заурчал ровно, гордо, с таким достоинством, точно титул всё-таки принял, но оставил право на повышение.

— Вот видишь. Договороспособная техника.

Архип снял с гвоздя старый радиоприёмник, тот самый, из клуба. Аппарат был тяжёлый, с треснутой шкалой, пах пылью, танцами сорокалетней давности и чужими объявлениями. Вчера он уже пытался выдать что-то про брачующихся, за что получил по корпусу. Сегодня Архип открутил заднюю крышку, вытащил перегоревшую лампу и вставил новую, найденную в банке с надписью «не выбрасывать, пригодится детям, внукам или апокалипсису».

— Нам с тобой связь нужна, — сказал он приёмнику. — Нормальная. Без танцев. Понял?

Приёмник щёлкнул и хрипло прошептал:

— Ш-ш-ш… горь…

Архип стукнул его кулаком.

— Не понял.

— Ш-ш-ш… настройка частот…

— Вот так лучше.

Он работал быстро. Нарезал из арматуры шесть штырей, каждый с заострённым концом и кольцом наверху. Кольца сварил из старых подков, которые когда-то таскал домой «для проекта», хотя никакого проекта тогда не было. Теперь проект сам пришёл во двор и требовал удержать деревню от ведомственной руки.

К каждому штырю Архип привязал белую ленту. Без красоты, зато крепко. Узлы делал двойные, такие, какие держат прицеп на плохой дороге. Потом добавил медную проволоку от старого электромотора, кусочки берёзовой коры и по гайке — не потому, что свиток велел, а потому что без гайки вещь выглядела несерьёзно.

Бурчик подъехал ближе и попытался ухватить ленту передним крылом.

— Не жуй. Это тебе не овёс.

Трактор притих, но только до тех пор, пока Архип не отвернулся. Лента сама перебросилась через капот и легла поперёк, как перевязь.

— Снял быстро.

Бурчик не снял. Более того, мотор заурчал в ритме вчерашнего колокольчика. Архип хотел ругнуться, но вместо этого затянул старую тракторную песню, которую когда-то пели мужики на сенокосе. Пел он негромко, чтобы соседи не услышали и не сделали из этого выводов. Слова были простые, про дорогу, поле и упрямую железяку, которая везёт домой даже тогда, когда грязь по колено.

Бурчик завёлся окончательно. Мотор пошёл мягче, фара загорелась тёплым светом, а на масляной карте вспыхнули все шесть точек.

— Ну вот. Торжественная песня была техническим запуском. Запомни формулировку.

— Формулировку чего? — спросили сзади.

Архип едва не уронил ключ. У ворот стояла Агафья. На голове платок, в руках пустое ведро, взгляд такой, что любая формулировка начинала искать свидетеля защиты. У калитки за её спиной крапива делала вид, что с рождения была крапивой и никакого цветочного прошлого не имела.

— Агаша, ты чего так тихо ходишь? Я чуть инструмент не покалечил.

— Инструмент у тебя привычный. А вот ты подозрительный.

Она вошла во двор и оглядела штыри, ленты, карту на доске, Бурчика в белой перевязи и радиоприёмник на верстаке. Чем дольше смотрела, тем спокойнее становилось её лицо. Архип знал этот покой. После него обычно либо летела скалка, либо произносилось что-то хуже.

— Значит, никакой свадьбы нет.

— Абсолютно.

— А трактор у тебя в лентах.

— Для видимости при плохом освещении.

— День на дворе.

— Погода переменчивая.