Виктор Алеветдинов – Свадьба на Чертовом Пятачке (страница 5)

Потерять дом можно было пожаром, паводком, чужой войной, дурным наследником. Но чтобы пришёл человек с бумагой и сказал: ваш дом теперь не там, где стоял, а где удобнее комиссии, — к такому не готовила ни жизнь, ни хозяйство.

За околицей хлопнуло. Все повернулись. Над дорогой у Чёртового Пятачка одна за другой вырастали таблички на тонких ножках: «Будущий музейный сектор», «Обзорная площадка», «Маршрут для организованных групп», «Фольклорная активность по расписанию». Последняя табличка подумала и добавила мелким шрифтом: «Скалка — по согласованию».

— Это ещё что за мерзость? — сказала Агафья.

Пироги в корзине шевельнулись. Один пирог, самый румяный, поднял край корочки, точно собирался высказать мнение, но Агафья придавила полотенцем.

— Сидеть. Не до тебя.

Алёна сорвалась с места к колодцу.

— Вода! Посмотрите воду!

Все двинулись за ней. Ведро подняли быстро; цепь звенела, как нервы. Алёна зачерпнула кружкой и протянула Агафье. Вода была прозрачная, но вместо привычных железа и мха пахла холодным камнем, чужой ночью и чем-то серебряным.

Агафья попробовала кончиком языка и сплюнула в траву.

— Луна.

— Что луна? — спросила Прасковья.

— Вода с привкусом чужой луны. Наш колодец так не балуется.

Мирон нагнулся к ведру. Печать на папке зашипела.

— Слух о переносе уже влияет на связность места. Чем сильнее паника, тем быстрее деревня начнёт примерять чужие свойства.

— То есть это мы сами? — спросила Зинка.

— Не сами, — сказал Мирон. — Но страх даёт приказу ход.

— Слышали? — Агафья обвела людей взглядом. — Кто сейчас побежит собирать узлы, тот сам себе ящик закажет.

— А если не собирать? — спросила Матвеевна.

— Тогда сначала поедим пирогов, потом будем думать. На голодный желудок у нас уже один раз Филимон пошутил, до сих пор расхлёбываем.

Филимон виновато кашлянул.

— Я тогда не голодный был. Я вдохновлённый.

— Тем хуже.

Смех получился слабый, но всё-таки прошёл по толпе и чуть ослабил сжатые лица. Агафья раздавала пироги прямо у колодца. Люди брали, кусали, держали в руках, как маленькое доказательство, что Заворотино ещё здесь: горячее, с капустой, с яйцом, с чуть подгоревшим краем у тех, что стояли ближе к дверце печи.

Мирон пирог не взял, и это Агафье не понравилось ещё больше.

— Ты чего? Боишься, что служебная печать жирное не одобрит?

— Я не имею права принимать угощение в ходе процедурного действия.

Алёна молча сунула ему пирог в руку.

— Теперь имеете обязанность не уронить.

Он посмотрел на пирог, словно это был новый вид закона, и всё же удержал. Агафья заметила, как его пальцы дрогнули, и вдруг поняла: он пришёл не только пугать. Он сам испугался раньше всех.

У края дороги снова заскрипели доски. Из пыли полезли новые ящики, уже с ручками. Один развернулся к дому Антипа: «Память семейная. Не кантовать». Второй подкатывался к курятнику Агафьи: «Пернатое население. Уточнить статус». Громыхало бросился на него грудью.

— Назад! Куры не имущество! Куры — союзники!

Куры, почувствовав исторический момент, выбежали во двор и принялись кудахтать так слаженно, точно давно репетировали восстание. Одна белая несушка вскочила на ящик и снесла яйцо. На скорлупе проступило: «Кто кормит, тот и власть».

Прасковья прочитала и всплеснула руками.

— Вот! Даже яйцо понимает!

— Яйцо сегодня грамотнее комиссии, — сказала Агафья.

Мирон поднял руку, и в этот раз его послушали не сразу, но послушали. Он встал на нижнюю ступеньку магазина. Портфель под ногами щёлкал, Марфа давила на крышку лапой.

— Есть третий путь.

Толпа замерла. Даже Громыхало перестал бодаться с ящиком.

— Почему сразу не сказал? — спросил Семён.

— Потому что он не простой. В приложении к приказу есть древнее правило. Если Заворотино стало постоянным межмировым узлом, деревню можно оставить на месте. Для этого нужны два постоянных хранителя портала.

— Началось, — шепнула Прасковья так громко, что начала именно она.

Агафья почувствовала, как у неё тяжелеет скалка, хотя скалка осталась дома у печи. Мирон говорил дальше, осторожно, будто шёл по тонкому льду.

— Хранителей нельзя назначить приказом. Их должен принять сам Пятачок. Между ними должно быть настоящее доверие, добровольный выбор и готовность отвечать за проход.

— Двое, значит, — сказал Филимон, уже оживая. — Я могу с самоваром. Он молчит, я тоже попробую.

— Самовар не дал согласия, — сухо сказала Алёна.

— А Архип где? — вдруг спросила Матвеевна.

Вопрос повис над толпой так явственно, что даже табличка «Фольклорная активность» у околицы повернулась к деревне. Вдалеке, со стороны мастерской, рыкнул Бурчик. Следом рыкнул ещё раз — торжественно, будто его только что назначили конём истории.

Агафья медленно оглянулась. Прасковья смотрела на неё. Алёна смотрела на неё. Мирон смотрел на папку, но это не помогало: папка сама раскрылась, и над страницей поднялся белый мучной след, рядом с ним — тёмный масляный. Следы сплелись в два имени, видные теперь всем, кто стоял достаточно близко.

Никто ничего не сказал. Только Громыхало вытянул шею, посмотрел на Агафью, потом в сторону Архипова двора и понизил голос до почти человеческого.

— Вопрос зернового снабжения временно откладывается. Кажется, у нас намечается вопрос посерьёзнее.

Глава 3. Два хранителя и одно доверие

Сход после объявления Мирона не разошёлся, а расползся по Заворотино, как кипящее варенье по плите: каждый нёс новость в свой двор и возвращался за подробностями. Алёна успела оттащить Мирона, папку и упрямый портфель к Архиповой мастерской, потому что у магазина начинали выбирать, кто больше подходит в хранители: Агафья с Архипом, Прасковья с забором или Громыхало с куриным населением.

Архип Чудин нашёлся во дворе под навесом, где среди колёс, гаек, старых вёдер и проводов стоял Бурчик. Трактор был вымыт наполовину: правое крыло блестело, левое хранило честную деревенскую грязь, а на руле уже почему-то лежала белая тряпочка. Архип заметил взгляды, схватил тряпку и сунул в ящик с инструментами так быстро, будто прятал признание.

— Это не лента, — сказал он раньше, чем кто-либо спросил. — Это технический материал для протирки механических поверхностей.

— Никто не спрашивал, — сказала Алёна.

— Вот потому и объясняю. Чтоб потом не спрашивали неправильно.

Мирон поставил портфель на перевёрнутый ящик из-под гвоздей. Портфель щёлкнул, разжал боковой замок и тут же зажал обратно: передумал выдавать правду при свидетелях. Алёна присела на корточки и постучала по крышке ногтем.

— Открывайтесь. Здесь все свои, кроме, возможно, вашей печати.

— Печать служебная, — сказал Мирон. — Но после сегодняшнего утра я не поручусь за её нравственное состояние.

Архип вытер руки о штаны и подошёл ближе. Он старался смотреть не на Алёну и не на Мирона, а куда-то поверх папки, точно вся эта история с двумя хранителями была погодным явлением, которое его двора случайно не коснётся. Только Бурчик негромко фыркнул мотором и выкрутил переднее колесо в сторону Агафьиного дома.

— Ну, показывайте вашу грамоту, — сказал Архип. — Только сразу предупреждаю: если там опять написано, что деревня объект, я этот объект сейчас гайкой подпишу.

— Нам нужен не приказ, а приложение, — ответил Мирон. — В приложении упоминается старый ведомственный свиток. Он должен пояснить правило хранителей.

— Слово «должен» в нашей деревне лучше не употреблять, — заметила Алёна. — У нас после него все сразу делают наоборот.

Портфель открылся с третьего щелчка. Внутри, под серой папкой, лежал узкий свиток, стянутый потемневшей тесьмой. Он выглядел древнее ведомства и сердитее любого чиновника: края были обожжены, на сургучной пломбе красовалась не печать, а след от кошачьей лапы. Марфа-Полночница, появившаяся неизвестно откуда, села рядом и посмотрела на свиток так, точно лично ставила этот след много лет назад и пока не решила, сообщать ли подробности.

— Его раньше не было, — сказал вполголоса Мирон.