Виктор Алеветдинов – Свадьба на Чертовом Пятачке (страница 4)

— С огородами?

— С огородами.

— С курятником?

Громыхало вскочил на табурет.

— Вот! Главный вопрос поставлен компетентно!

Прасковья расправила плечи.

— Я так и сказала: переносить-то перенесут, а петуху кто объяснит смену часового пояса?

— Не надо мне твоих часовых поясов, — отрезала Агафья. — Что Мирон сказал?

— Он как обычно сказал не по-человечески. «Объект», «контур», «снижение рисков». Алёнка перевела: нас либо замуруют без чудес, либо увезут в ихний уезд, чтоб там на нас смотрели.

— На кого смотреть? На меня с пирогами? На Архиповы железки? На Филимона, чтоб он им конец света по расписанию шутил?

— Вот именно, — сказала Прасковья и вдруг перестала сиять новостью. — Агаша, у них там, кажется, всё уже решено. Мирон не шутил. У него печать на бумаге дымилась.

Агафья подняла противень. Руки работали сами: поставить в печь, закрыть заслонку, подвинуть ухват, не дать тесту упасть. Дом всегда понимал её раньше людей: половицы чуть скрипнули, ставни дрогнули, Марфа-Полночница проскользнула в кухню и села у печи, глядя не на пироги, а в угол, где обычно ничего не было.

— Значит, так, — сказала Агафья. — Пироги допеку. Потом пойдём разбираться.

— Так времени нет!

— Именно поэтому пироги допеку. Голыми руками с ведомством спорить не пойду. А с пирогом человек хоть на минуту перестаёт быть чиновником.

Громыхало спрыгнул с табурета и зашагал к двери.

— Объявляю сбор куриного состава! Повестка: не допустить пересчёта нас как движимого имущества!

— Куда пошёл? — Агафья перехватила его у порога. — Сначала завтрак.

— Завтрак при угрозе эвакуации выдаётся вне очереди!

— Вот и стой вне очереди.

Прасковья не могла стоять на месте: выглянула во двор, махнула кому-то рукой и снова повернулась к Агафье.

— У магазина уже народ собирается. Матвеевна спрашивает, если нас перенесут, кредит на холодильник за ней пойдёт или останется здесь. Семён говорит, что его печь трогать нельзя, она к стене прикипела с шестьдесят восьмого года. А Филимон заявил, что в Тридевятом уезде огурцы, может, крупнее.

— Филимону скажи, что если он ещё одно слово про огурцы произнесёт, я его самого засолю.

Но слово уже ушло. За окном кто-то крикнул: «А в какой мир лучше перевозить огурцы?» — и через минуту по улице побежала другая версия: «В другом мире огурцы сами в банки прыгают!» Агафья услышала, как у соседского забора что-то деревянно хлопнуло. И ещё раз.

Она вышла на крыльцо с мукой на руках. У калитки стоял новый ящик из свежих досок. На боку аккуратными чёрными буквами было выведено: «Осторожно: населённый пункт». Рядом, прямо из пыли, вылезал второй, поменьше, с надписью: «Огурцы. Возможна вера населения».

Прасковья охнула.

— Вот ведь быстро пошло.

— Быстро у нас только слухи и крапива, — сказала Агафья и пнула ящик носком. Ящик обиженно скрипнул и попытался придвинуться к крыльцу. — Не лезь. Я тебя не заказывала.

Из курятника раздался возмущённый гвалт. Громыхало метнулся туда, распахнул крыло, как саблю, и заорал:

— Личный состав, без паники! При появлении упаковочной тары клювами не стучать, подписи не ставить!

Куры, конечно, именно это и сделали: сбились вокруг маленького ящика и начали клевать надпись, пока та не сменилась на «Птица: поимённо». Агафья схватила ведро с зерном и пошла во двор, потому что большой конец света мог подождать, а куры без завтрака — нет.

На улице к этому времени новость стала общим имуществом. Из каждого двора выходили люди: кто в фартуке, кто с недовязанным носком, кто с ложкой в руке. Филимон Балагуров шагал к магазину, словно его пригласили на праздник, но лицо у него было осторожное: после первого апреля он знал, что слово в Заворотино может схватить хозяина за язык.

— Агаша! — крикнул он. — Ты слышала? Нас вроде как в уезд.

— Слышала.

— Я вот думаю, если переносить будут, может, попросить, чтоб мой сарай отдельно, а то он тут всё равно криво стоит.

Агафья подняла на него взгляд.

— Филимон, я тебя очень прошу. Сегодня думай молча.

— Я молчу, — быстро сказал он. — Просто молчание у меня наружу выходит.

— Заткни наружу.

У магазина уже образовался сход, хотя никто его не объявлял. Мирон стоял у крыльца с папкой, Алёна рядом держала листы обеими руками, будто ветер мог унести всю деревню. Портфель у ног Мирона периодически щёлкал, но Марфа-Полночница, пришедшая за Агафьей, села на него сверху, и служебная вещь терпела.

Агафья поставила корзину с пирогами на лавку.

— Ну? Кто нас уже увёз, а кто вернул обратно?

Люди заговорили сразу. Плотник Семён требовал прописать в приказе неприкосновенность печей. Матвеевна махала квитанцией за холодильник. Молодая Зинка спрашивала, будет ли в Тридевятом уезде школа, а если будет, то кто там учитель, потому что её Славик к чужим учителям относится с подозрением. Старик Антип, который последние десять лет собирался переехать к дочери и никак не мог, вдруг вцепился в свой забор и сказал, что без него никуда не поедет.

— Тихо! — крикнула Агафья.

Не помогло. Тогда Громыхало взлетел на магазинное крыльцо и дал такой крик, что вывеска «Хлеб. Соль. Прочее» на секунду сложилась в «Смирно».

— Слово предоставляется гражданке Ладиной! Возражения клюются после заседания!

Народ притих. Агафья прищурилась: Мирон был бледный, но не прятался. Это ей не понравилось: виноватые чиновники обычно прячут глаза, а он стоял как человек, который сам себе не рад.

— Говори, Мирон Евлампиевич. Только без этих ваших «контуров», а то я с утра ещё не ругалась как следует.

Мирон открыл папку.

— Межмировое ведомство считает Заворотино нестабильным узлом. Есть постановление: либо обнулить магическую активность, либо перенести деревню в Тридевятый уезд.

— Обнулить — это что? — спросила Матвеевна.

— Простыми словами, — вмешалась Алёна, — сделать так, чтобы здесь больше ничего чудесного не происходило.

— А память? — спросила вполголоса Зинка.

Мирон помедлил.

— Часть событий может утратить связность.

— То есть я забуду, как моя корова неделю говорила басом? — уточнил Семён.

— Возможно.

— Жалко. Она тогда хоть по делу говорила.

Филимон поднял руку, но под взглядом Агафьи опустил обратно.

— А перенос? — спросил Антип. — Это нас куда, в чистое поле?

— В Тридевятый уезд. С сохранением домов и прилегающих участков.

— А кладбище? — голос у Прасковьи стал резким. — Там у меня мать, отец и первый муж, царствие ему, хоть и зануда был.

Мирон сжал папку.

— Кладбище включено в контур.

Толпа зашумела иначе. До этого спорили про печи и холодильники, потому что так легче было держать страх за хвост. Теперь слово «кладбище» поставило всех на место. Агафья почувствовала, как у неё под передником холодеет спина.