Виктор Алеветдинов – Старуха с косой отменяется (страница 9)

— Да нет же! Ты… Ты женщина видная.

Агафья засмеялась коротко и сухо.

— Видная? Это как сарай с дороги?

— Красивая.

Слово вышло у него едва слышно, чуть ли не без защиты. От этого Агафье стало еще хуже. Если бы сказал мгновенно — может, она бы рассердилась меньше. Но теперь это звучало как заплатка на прорехе, которую он сам же и сделал.

— Не мучайся, — произнесла она. — А то еще чего-нибудь красивого добавишь. Например, что я хорошо сохранилась.

Архип сжал нож так, что побелели пальцы.

— Я дурак, Агафья.

— Это я давно знаю. Нового скажи.

— Новое не выходит.

— После этого старое оставь себе.

Машинка негромко щелкнула. Тряпка на ее боку сползла, и Агафья наконец прочитала серые буквы: «Предварительная обида». Ниже, слабее, проступало: «Деликатная память». У самой медной трубки темнело пятно, похожее на мокрую слезу.

Агафья шагнула назад.

— Это что?

Архип быстро бросил тряпку обратно.

— Краска.

— Краска у тебя обиды пишет?

— Облупилась неудачно.

— Слово в слово?

— Художественно.

— Архип, ты хоть самому себе не ври. Мне уже хватило.

За калиткой Прасковья не выдержала:

— Агафья, ты там жива?

Агафья не обернулась.

— Жива. Пока никого не ударила.

Прасковья без промедления умолкла.

Архип положил нож на табуретку.

— Дай я объясню.

— Не надо. Ты когда объясняешь, у тебя из простой железки получается межмировой позор.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Хотел бы — сказал бы лучше?

Он молчал. Агафья собрала ножи в полотенце. Большой был наточен, средний нет, маленький вообще остался как был. Это почему-то окончательно ее разозлило: даже повод, с которым она пришла, оказался недоделанным.

— Остальные оставь, я затем…

— Не надо.

— Но они тупые.

— Разберусь.

— Агафья.

— Что?

Архип сделал еще шаг, но она подняла полотенце, как щит.

— Не подходи. У тебя сегодня слова острые хуже ножей.

Марфа в тот миг встала между ними и перевела взгляд на машинку. Барабан внутри сделал еле слышный поворот. Агафья услышала, как в корпусе что-то плеснуло, хотя воды там быть не должно. Архип тоже услышал, дернулся к рубильнику, но Агафья уже шла к калитке.

— Подожди! — крикнул он.

Она остановилась, но не повернулась.

— Чего?

— Нож большой возьми. Он хоть наточен.

Агафья уставилась на нож в своей руке. Смешно. Человек только что сравнил ее со старухой с косой и теперь заботился, чтобы она не ушла с тупым ножом. В этом был весь Архип: ранит словом, тут же подставит табуретку, чтобы не споткнулась.

— Спасибо, — произнесла она без дрожи. — Для старухи сойдет.

— Агафья!

Но она уже открыла калитку. Прасковья отскочила так быстро, что чуть не зацепилась юбкой за гвоздь. За забором стояли Наталья и Василиса, делая вид, что изучают облака. Семен держал ножницы за спиной. Филимон выглядывал из-за сирени и был чересчур тих, чтобы быть невиновным.

Агафья прошла мимо всех, не ускоряя шаг. Платок на голове лежал аккуратно, спина была прямая, сверток с ножами прижат к боку. Лишь внутри все дрожало, как стекло в старой раме.

Прасковья бросилась следом.

— Агафья, он же наверняка не то хотел.

— Прасковья, молчи.

— Но ты же знаешь Архипа. У него язык как трактор: заведется не туда, а следом весь двор перепашет.

— Я сказала, молчи.

Прасковья замолчала. И это было так необычно, что Агафья чуть не остановилась.

За ее спиной Архип что-то громко сказал машинке. Позже щелкнул рубильник. После этого Бурчик испуганно фыркнул. Калитка Архипова двора, которую Агафья хлопнула не сильнее обычного, неожиданно ударила о столб второй раз сама, словно кто-то невидимый добавил от себя.

Из двора донеслось низкое гудение. Оно быстро набирало силу, переходило в мокрое урчание, и среди этого звука Агафья ясно услышала, как внутри старой машинки закрутился барабан. Без команды, без стирки и без всякого разрешения. Она не обернулась, только крепче прижала сверток с ножами и пошла домой, потому что если бы сейчас глянула назад, то все увидели бы не грозную Агафью Ладину, а женщину, которую одно чужое слово ранило глубже, чем она сама себе позволяла признать.

Глава 5. Вызов принят

В межмировой канцелярии переходов души чай всегда остывал раньше, чем до него доходила очередь. Маремьяна Серповна знала это лучше всех: за сорок семь служебных лет она успела выпить горячим лишь один стакан, и тот оказался не ее, а заведующего архивом. Сейчас перед ней стояла кружка с бледным чаем, на поверхности плавала заваринка, похожая на утопленную запятую, а в журнале вызовов лежало шесть незакрытых актов, три жалобы и одно прошение от русалки, которая требовала перенести плановый переход на после нереста.

Маремьяна поправила очки на цепочке, подула на чай по привычке и поморщилась. Дуть было не на что. Чай давно остыл до состояния служебной тоски.

— Пенсия, — ответила она в пустой кабинет. — Вот где настоящее чудо. Не портал, не перерождение, не высшие сферы. А пенсия.

Из соседнего стола поднялся сухой голос учетчика Лукилия, которого никто не видел полностью: над перегородкой торчал только его лысый затылок и перо.

— Маремьяна Серповна, у нас пенсионные переходы рассматриваются в порядке общей очереди.

— Я эту очередь еще при царе видела. Она тогда тоже не двигалась.