Виктор Алеветдинов – Старуха с косой отменяется (страница 5)

Агафья уставилась на нее так, что Семен сделал шаг назад.

— Если это мне, я первая узнаю и последняя обсужу.

Калитка хлопнула от ветра, словно Агафья закрыла разговор на замок. За забором притихли, после этого зашептались еще быстрее: слух не умер, он просто переобулся и побежал дальше.

Агафья вернулась в кухню, положила скалку на стол и в тот миг принюхалась. Прасковья тоже почувствовала: от печи потянуло сладким и темным. Они одновременно повернулись. Секунда ушла на надежду, вторая — на отрицание, третья — на правду.

— Пирог! — вскрикнула Прасковья.

Агафья рванула дверцу, схватила ухват и вытащила форму. Один край подрумянился чересчур бодро. Агафья поставила форму на плиту и глянула на темный угол так, словно там сидел лично Архип со своей машинкой.

— Ну вот, — подхватила Прасковья. — Теперь точно надо идти.

— Зачем?

— Сказать ему, что из-за его техники у тебя пирог подгорел.

— Из-за моей невнимательности он подгорел.

— А невнимательность кто принес? Я принесла лишь новость. Новость была свежая, не горелая.

Агафья срезала темный край. Генерал Громыхало тут же просунул голову в дверь.

— Горелое можно личному составу?

— Вон.

— Я ради службы.

— Вон, сказала.

Петух исчез. Агафья положила срезанный край на блюдце и села. Прасковья неожиданно увидела: подруга не просто сердится. Ей хотелось знать, что там у Архипа, но идти первой означало признать интерес.

— Он ведь в очередной раз что-нибудь натворит, — заметила Агафья. — Найдет железку, притащит, начнет мудрить. Затем у нас то трактор песни требует, то петух строем ходит, то Пятачок светится среди ночи.

— Ты волнуешься за него.

— Я за деревню волнуюсь.

— Деревня большая, сама покричит. А за Архипом ты сама следишь.

Агафья подняла взгляд.

— Я за ним не слежу.

— После этого почему спросила, видел ли он меня?

Агафья поставила блюдце на подоконник и закрыла окно перед самым клювом Громыхало.

— Потому что не хочу, чтобы он думал, словно мне интересно.

— Второй раз сказала. Выходит, интересно вдвойне.

— Прасковья.

— Молчу.

С улицы доносились голоса: кто-то спрашивал про дрожжи, кто-то уверял, что машинку надо освятить. Деревня раздувала искру до костра.

В тот миг со стороны Архипова двора донесся короткий металлический гудок. Следом еще один, ниже и обиженнее. Следом фыркнул Бурчик — так громко, что куры у Агафьиного забора разом присели, а Генерал Громыхало за окном выкрикнул:

— Тревога! Железный конь подает сигнал!

Агафья и Прасковья переглянулись. В этом взгляде не было ни прачечной, ни подарка, ни межмирового самогона. Было только ясное заворотинское понимание: слухи сегодня успели добежать первыми, а беда лишь запрягается.

Глава 3. Универсальный деревенский агрегат

Архип Чудин после первого машинкиного вздоха сделал вид, что ничего особенного не случилось. Он выдернул вилку, накрыл панель старым мешком и для верности поставил сверху пустую кружку: если кружка упадет сама, значит, дело уже не в проводке. Позже постоял, послушал двор и пошел в сарай за инструментами, потому что пугаться старой техники было поздно — он уже приволок ее домой.

В сарае у Архипа хранилось все, что нормальный человек давно бы вынес на свалку, а ненормальный мог превратить в пользу. На гвозде висел ремень от Бурчика, снятый после лесной поездки: трактор тогда уверял, что ремень «натирает ему достоинство». У стены стоял мотор от насосной станции, у полки лежала ручка от мясорубки, возле — две кнопки от старого телевизора и банка с надписью «болты хорошие, не трогать». Банку Архип открыл первой: хорошие болты в хозяйстве нужны именно в таком случае, когда их велено не трогать.

Он набрал железа полные руки, прихватил моток провода, медную трубку и старый рубильник. Трубка могла не понадобиться, но опыт подсказывал: если ее не взять мгновенно, за ней придется бежать в тот миг, когда агрегат теперь дымит, соседи кричат, а Агафья Ладина стоит у калитки с таким лицом, словно давно приготовила приговор и только ждала доказательств.

Бурчик под навесом встретил Архипа коротким фырканьем.

— Не дуйся, — пояснил Архип, проходя мимо. — Ремень твой беру временно, на благо хозяйства.

Трактор мигнул фарой.

— Не на благо чужой женщины, а на благо деревни. Разница большая.

Фара мигнула еще раз, уже обиженно.

— И вообще, женщина тут ни при чем. Машинка будет универсальная. Всем пригодится.

Слово «всем» прозвучало убедительно, но в голове у Архипа без промедления возникла Агафья: как она стоит у печи, прищуривается и говорит, что если он еще раз напугает ей кур, универсальным станет сам — и для дров, и для огорода, и для воспитания. Архип кашлянул, словно мог вытолкнуть эту мысль наружу, и вернулся к машинке.

Марфа-Полночница сидела возле бака и не сводила глаз с барабана. Она принадлежала Агафье, но вела себя так, словно Архипов двор тоже проходил по ее ведомству. Кошка не шипела, и это было хуже: когда Марфа шипела, опасность лишь собиралась; когда молчала, стало быть, уже устроилась рядом и ждала развития.

— Ты чего, акт составлять будешь? — уточнил Архип. — Сиди, только лапы в проводку не суй. Тут техника, а не ваши кошачьи гадания.

Он снял мешок с панели. Надпись «Предварительная память», проступившая после первого опыта, никуда не делась. Неподалеку лежала синяя детская варежка с белой полоской. Архип хотел убрать ее подальше, но рука сама задержалась. Варежка была теплая, словно ее только что сняли с батареи, хотя никакой батареи в сарае не было.

— После этого разберемся, — отозвался он варежке и сунул ее в верхний ящик верстака. — Сейчас у нас производство.

Работа быстро вытеснила тревогу. Архип прикрутил мотор от насосной станции к старой велосипедной раме, притянул раму к машинке проволокой, подложил деревянный брусок и проверил ход ремня. Ремень Бурчика оказался длинноват, зато шел без рывков. Ручку от мясорубки он посадил на боковой вал, чтобы можно было крутить барабан вручную. Кнопку от телевизора поставил сбоку, черную, круглую, с серебристым ободком.

— Будешь главная, — произнес он кнопке. — Только без того, как на телевизоре у Федота: диктор сверху есть, снизу страны нет.

Марфа моргнула.

— Ты не помнишь, а я помню. Важный был телевизор, полдеревни к нему ходило. Новости по пояс смотрели.

Медную трубку Архип вывел вместо старого сливного шланга. Шланг был потрескавшийся и пах так, словно за свою жизнь слил больше, чем хотел вспоминать. Трубка блеснула на солнце, машинка тут же стала выглядеть солиднее: не хлам с клубного крыльца, а едва ли не лаборатория.

Архип отошел на шаг, оглядел работу и достал карандаш.

— Режимы у нас будут человеческие, — буркнул он. — Точило. Сушка. Мельница. Валенки. Маслобойка, если не взорвется. Варенье — по праздникам и под присмотром.

Он написал на корпусе: «ТОЧИЛО». Эмаль была неровная, карандаш царапал, буквы вышли криво. Архип потер их рукавом, чтобы переписать крупнее. Серая пыль сошла полосой, и под ней проступили другие слова, мелкие, словно их вывели мокрым пальцем изнутри.

«Деликатная память».

Архип наклонился ближе.

— Это еще что за культурность?

Марфа вполголоса мяукнула.

— Не ты, понятно. У тебя почерк лучше, когда по столу лапами ходишь.

Он потер надпись сильнее. Слова не стерлись, лишь посветлели. Архип решил, что это старая заводская маркировка, проявившаяся от влаги. В советское время всякое писали. Бывали же машинки с режимом кипячения. Почему бы не быть с памятью? Белье тоже, можно сказать, помнит, где его пачкали.

Он взял мел и ниже вывел свое: «СУШКА». Мел скрипнул по эмали. Архип отвернулся за ключом, а когда еще раз посмотрел, рядом с его надписью уже проступала новая строка.

«Предварительная обида».

— Не понял, — отозвался Архип. — Это я не писал.