Виктор Алеветдинов – Старуха с косой отменяется (страница 3)

— Репутацию не отстираешь, — буркнул второй дед.

Прасковья уставилась на него с интересом.

— Это смотря кто стирает. Архип, если захочет, и совесть на отжим поставит.

Василиса понизила голос:

— А если подарок?

Слово «подарок» упало в магазин, как горячий уголек на сухую солому.

— Кому? — спросила Зинаида.

Прасковья расправила платок.

— Я чужие сердечные дела не обсуждаю.

— С каких это пор? — фыркнул Семен.

— С сегодняшнего утра. Решила стать деликатной.

— Агафье, значит, — сказала Зинаида.

Прасковья подняла руки.

— Я ни одного имени не назвала. Вы сами народ догадливый.

Народ зашумел. Прачечная получила очередь, оружие — сторонников, а подарочная версия пошла тише, но крепче: после лесной поездки Архип к Агафье ходил часто.

Возле магазина Прасковью поджидал Филимон Балагуров с удочкой, ведром и лицом человека, который шел на рыбалку только для прикрытия.

— Прасковья, ты что народ пугаешь без художественной отделки?

— А ты откуда знаешь?

— Рыба сказала.

— Рыба у тебя третий год молчит, потому что ты ее поймать не можешь.

— Она молчит из уважения. Машинку я видел. Архип тащил белую старуху на лыжах, красный как жених перед загсом. Но версий у вас мало: прачечная, оружие, подарок. Слабовато для деревни между мирами.

— А ты, конечно, усилишь?

— Это аппарат для межмирового самогоноварения.

Прасковья моргнула.

— Чего?

— Самогонный аппарат нового поколения. Там барабан, отжим, полоскание. Закладываешь брагу — получаешь каплю чистую, как слеза ревизора.

— Филимон, у тебя совесть есть?

— Была. В молодости на гармошку сменял.

— Ты это никому не говори.

— Поздно, я уже тебе сказал. Ты же у нас центральная почта.

Через пять минут Зинаида объявила, что спиртное не обсуждается, но дрожжи отложила под прилавок.

Прасковья поняла: пора к Агафье, пока слухи не добежали туда в виде, где Архип уже женится на машинке и гонит самогон для нечисти.

У Агафьи во дворе пахло яблоками и тестом. На крыльце стояла миска с антоновками, а петух Генерал Громыхало ходил вдоль забора строевым шагом.

— Стоять! — крикнул он, когда Прасковья открыла калитку. — Посторонняя единица на территории!

— Сам ты единица. Я к хозяйке.

— Цель визита?

— Разговор.

— Подозрительно. Разговоры у нас чаще яиц вылупляются.

Из кухни выглянула Агафья. Руки в муке, платок съехал к виску, на щеке белая полоска. Лицо строгое, но глаза тут же метнулись за Прасковьину спину, к улице.

— Чего орешь, Громыхало? — уточнила Агафья. — Прасковья, проходи. Только если опять про чьи-то сны, я слушать не буду. У меня пирог.

— Не про сны. Про технику.

Агафья вернулась к столу. На нем лежали тесто, яблоки и сахар. Печь уже дышала жаром.

— Если про Архипову технику, — отрезала Агафья, раскладывая яблоки, — то я не интересуюсь.

— А кто сказал, что про Архипову?

— У тебя лицо такое.

— Какое?

— Которое говорит: «Наливай чай, в таком случае скажу».

Прасковья села.

— Тогда наливай.

— Обойдешься. Говори.

— Архип машинку притащил.

Агафья положила яблочный ломтик на тесто нарочито аккуратно.

— Какую машинку?

— Стиральную. Старую. От клуба. На лыжах тащил, огородами, чтобы никто не видел.

— Если бы хотел, чтобы никто не видел, не тащил бы через полдеревни.

— Он как раз через задние тропы. А я крапиву собирала.

Агафья глянула на пустое ведро.

— В душе, — уточнила Прасковья. — Дальше слушай.

— У Пятачка машинка дернулась.

Рука Агафьи остановилась.

— В смысле?

— В прямом. Словно туда хотела. Архип ей сказал: «Не пойдем». Она вроде послушалась.

— Прасковья, техника не слушается. Техника ломается.

— В Заворотино техника сначала слушается, затем ломает.

Агафья фыркнула, но яблоко положила мимо узора. Равнодушие у нее начало подгорать раньше пирога.