Виктор Алеветдинов – Старуха с косой отменяется (страница 2)

Марфа коротко мяукнула. Это было первое ее мяуканье за весь день, и от него Архипу стало неуютно. Он решил действовать по-научному: не трогать самую подозрительную кнопку, пока поблизости нет рубильника, ведра с песком, топорика и чая.

Архип подключил мотор к временной проводке. Нажал первую кнопку — ничего. Нажал вторую — где-то щелкнуло, из-под панели вылетела искра и погасла.

— Это мы сейчас не ругаемся, — буркнул он, выключая рубильник. — Это мы знакомимся.

Он перемотал провод изолентой и повторно включил питание. Мотор кашлянул: сделал «хрр», «кх» и замолчал. Архип оживился. Мертвое так не кашляет. Мертвое лежит и молчит.

— Ну, давай, родная. Еще разок.

Он нажал кнопку и подтолкнул шкив отверткой. Мотор вздрогнул, завыл низко, неровно, но живо. Барабан дернулся. Марфа отскочила к забору. Бурчик фыркнул так громко, что из трубы вылетела черная хлопушка сажи.

— Пошла! — обрадовался Архип. — Я же говорил, жить будет!

Барабан сделал четверть оборота и остановился. Архип выключил питание, смазал ось, подтянул ремень и постучал по боку ладонью.

— Не ленись. Ты теперь не у клуба валяешься. У тебя карьера начинается.

Он вновь включил рубильник. Мотор завыл увереннее. Барабан провернулся раз, второй, третий. Изнутри поднялся серый ком пыли, закружился и рассыпался на мелкие блестки, похожие на мыльные пузыри. Блестки поднялись над машинкой, покружились и лопнули без звука.

Во дворе запахло не пылью, а свежевыстиранной простыней. Такой, какую сушили летом на веревке между яблонями. Архип даже увидел на миг яблоневую ветку, белую ткань и женскую руку, снимающую прищепку. Видение было короткое, но сердце почему-то стукнуло сильнее.

— Вот это теперь интересно, — заметил он, хотя голос вышел неуверенный.

Марфа вполголоса зарычала. Бурчик дал короткий гудок, хотя гудка у него отродясь не было. Барабан крутился дальше, а варежка, лежавшая на земле, в тот миг дернулась, перекатилась и сама вползла обратно в машинку.

— Эй, — заметил Архип. — Мы так не договаривались.

Машинка заурчала мягче. Барабан сделал еще несколько оборотов, затем щелкнул и остановился. Мотор стих. Во дворе стало неестественно тихо.

Архип осторожно заглянул внутрь. Варежка лежала на дне барабана, лишь теперь она была не черная и не свалявшаяся. Она стала синей, практически новой, с белой полоской на манжете. Большой палец вернулся на место, на ладони виднелась аккуратная штопка, такая мелкая, как делали когда-то не для красоты, а чтобы вещь еще пожила.

— Ну ничего себе.

Марфа подошла, понюхала варежку и ударила лапой по Архипову сапогу. Он опустил глаза и понял, что держит варежку так, словно знает ее. В голове шевельнулось: зима, санки, он маленький, мать ругается, что в очередной раз потерял вторую. Варежка синяя, с белой полоской. Он прячет ее за пазуху, потому что порвал на гвозде, когда лазил через школьный забор.

До этой минуты Архип не вспоминал об этом лет шестьдесят.

Он сел на табуретку. Чайник рядом был холодный, кружка пустая. Бурчик под навесом молчал. Марфа села напротив, хвостом прикрыв лапы, и больше не шипела. Теперь она словно ждала, поймет ли человек, что приволок во двор.

— Стало быть, не просто стираешь, — пробормотал Архип. — Ты, красавица, что-то обратно достаешь.

Машинка негромко щелкнула. На панели, где раньше виднелись только заводские режимы, проступила новая надпись, неровная, словно ее выводили изнутри мокрым пальцем: «Предварительная память».

Архип прочитал и долго не двигался. Следом аккуратно положил варежку на табуретку, выключил рубильник, выдернул вилку из розетки и накрыл панель старым мешком. В груди у него смешались радость мастера, тревога разумного человека и то беспокойство, которое появлялось всякий раз, когда Заворотино начинало жить не по расписанию.

Он глянул на машинку и сказал уже без шутки:

— Вот ты какая. Вещь еще хорошая, только умерла давно.

Изнутри барабана донесся легкий вздох. Не жалобный и не страшный, скорее усталый, словно старая техника наконец дождалась, что ее кто-то назовет по-человечески. Позже барабан, без тока, без ремня и без всякой видимой причины, сам сделал пол-оборота и остановился так, что открытая крышка посмотрела прямо на Архипа.

Глава 2. Деревня стирает слухи вручную

Прасковья Шептунова вышла за крапивой рано, пока солнце еще не припекло, а деревня не разошлась по заборам. Она взяла ведро, ножик, завязала платок и сказала себе, что идет исключительно по хозяйству. В Заворотино это значило: если попадется чужая новость, Прасковья не виновата.

За старым клубом что-то скрипело, волочилось и глухо стукало о камни. После этого знакомый голос Архипа Чудина сказал с обидой:

— Ах ты, интеллигентка клубная. Я тебя к новой жизни, а ты мне колено отбиваешь.

Прасковья присела за кустом смородины и заглянула через дыру в заборе. Архип тащил на двух обломанных лыжах старую стиральную машинку: белую, пузатую, с облупленным боком. Машинка ехала боком, а Архип тянул веревку через плечо, словно волок не технику, а упрямую судьбу.

— Поехали, матушка, — приговаривал он. — У тебя теперь хозяйственная карьера.

Машинка съехала с доски. Архип поднял ее обратно и поволок задними огородами. Прасковья без промедления насторожилась. Человек, который обходит магазин, явно либо подарок готовит, либо беду прячет.

Она выждала, пока Архип скроется за яблонями, и двинулась следом другой тропой. Не шпионить, конечно. У поворота к Чертовому Пятачку Архип остановился. Машинка словно потянулась вправо, к лысому месту за деревней. Архип дернул веревку обратно и сказал строго:

— Туда не пойдем. У нас с тобой задачи хозяйственные, а не межмировые.

Прасковья вдохнула так громко, что сама себя услышала. Простую машинку у Чертового Пятачка не уговаривают, и к межмировой дыре она сама не тянется.

Через несколько минут Прасковья стояла у колодца. Крапивы в ведре не появилось, зато у колодца были Наталья Панкратовна и Василиса Егоровна. Прасковья вздохнула достаточно громко, чтобы ее спросили.

— Ты чего запыхалась? — поинтересовалась Наталья. — Крапива за тобой гналась?

— Если бы крапива, я бы ее в суп пустила. Архип машинку тащит.

— Какую машинку?

— Стиральную. Старую. От клуба. На лыжах. Огородами.

Василиса тут же перестала делать вид, что пришла за водой.

— Зачем?

— Вот это и вопрос, — отозвалась Прасковья. — Если человек тащит машинку огородами, значит, либо для женщины, либо для тайного дела.

— Для Агафьи? — тут же уточнила Наталья.

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

— Думать у нас пока не запрещали.

Василиса перекрестилась пустой банкой.

— А может, оружие? После этих порталов что угодно полезет. Неожиданно нечисть мокрая?

— Мокрую как раз машинкой удобно, — заметила Прасковья. — Закрутил в барабане, отжал — и готово.

Куры тревожно кудахнули. Прасковья поняла: пошло. Новость встала на ноги.

До магазина они дошли втроем: Наталья вспомнила про соль, Василиса — про спички. У прилавка стоял Семен с батоном, у двери сидели два деда.

— Зина, дай мыло, — буркнула Прасковья. — На всякий случай.

— На какой? — спросила продавщица.

— На стиральный.

Семен мгновенно повернулся.

— Кто стирает?

— Пока никто. Но Архип машинку притащил. Волок от клуба, огородами. У Пятачка она дернулась.

В магазине стало вполголоса.

— В каком смысле дернулась? — спросил дед у двери.

— В прямом. Хотела к Пятачку, а Архип ей: «Не пойдем, нам межмировая слава без надобности».

Семен отложил батон.

— Выходит, оружие.

— Почему без промедления оружие? — возразила Зинаида. — Может, прачечную откроет. В городе все есть, а мы чем хуже? Постирать половик, простыню, репутацию.