Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 9)

Май посмотрела на него. Он не улыбался, от этого его слова не казались легкими.

— Не рисуй это.

Рэн помолчал.

— Не буду.

Она почему-то поверила.

В соседней витрине бумажные зонты стояли раскрытыми, яркие и бесполезные в ясный вечер. Май увидела в стекле их отражения: себя с напряженными плечами, Рэна рядом, старую лавку за спиной и лепесток, застрявший на ее рукаве. Она хотела стряхнуть его, как делала всегда, но не стряхнула.

Глава 5. Чай, моти и чужой зонт

Рэн понял, что лавка Такэо осталась позади, не сразу. Сначала он слышал только шорох пакета: тонкая ручка впивалась в пальцы, внутри перекатывались коробочки с моти, завёрнутые так аккуратно, будто старик складывал не сладости, а слова сорокалетней давности. От лавки тянуло тёплым рисом, зелёным чаем и сладкой фасолью — домашним и чужим запахом.

Улица после полудня была влажной от тумана. Над крышами лавок висели низкие облака, вывески поскрипывали на ветру. Май шла рядом, руки в карманах светлого плаща, и смотрела вперёд — так собранно, будто дорога была списком задач, а не улицей чужой любви.

— Ты молчишь уже три минуты, — сказал Рэн. — Это новый личный рекорд или мне начать волноваться?

— Не начинайте.

Она повернулась. Взгляд был сухой, но не холодный; после лавки в нём осталась маленькая трещина, и Рэн поймал себя на том, что не хочет её зарисовывать. Запомнить.

— Вы довольны? — спросила Май.

— Тем, что человек получил фразу, которую ждал полжизни?

— Тем, что это можно красиво вставить в вебтун.

Рэн перехватил пакет другой рукой. Ручка оставила на пальцах красную полоску.

— Нет. Этим как раз не очень.

Май замедлила шаг. Возле закрытой чайной на бутылке дрожал розовый лепесток, слишком мокрый, чтобы улететь.

— Странно слышать это от человека, который приехал сюда за историей.

— Истории иногда ведут себя невоспитанно. Сначала кажутся материалом, потом садятся напротив тебя в лавке, ставят вторую чашку для того, кого нет, и всё портят.

Он достал коробочку, перевязанную бумажной лентой с печатью лавки Такэо: круглое пирожное и зонт. Усмешка вышла тише обычного.

— Он положил клубничные. Сказал, Хана любила кислое послевкусие.

— Вы и это запомнили?

— Я ужасно внимательный, когда меня не обвиняют в эксплуатации чужой памяти.

— Вас обвиняют за привычку делать вид, что если вы пошутили, то уже извинились.

Рэн остановился у края тротуара. Мимо прошёл старый зелёный трамвай; рельсы блеснули мокрым серебром.

— Ладно. Тогда без шутки.

Май тоже остановилась, хотя могла пройти дальше. В коробочке лежали четыре бледно-розовых моти, припорошенные крахмалом.

— Хотите?

— Нет.

— Я ещё не сказал, какой вкус.

— Мне достаточно того, что это еда, которую вы предлагаете, когда хотите сменить тему.

— Это исследование способности принимать заботу в форме углеводов.

Май посмотрела на него почти строго, но только выдохнула через нос. Почти смешок.

— Иногда фраза опаздывает на сорок лет и всё равно приходит вовремя, — сказал он.

Слова повисли между ними неудобно для узкой улицы. Рэн пожалел, что произнёс их вслух: Май отвела глаза к сложенному зонту у двери чайной.

— Вовремя для кого?

— Для того, кто всё ещё слышит.

— А если слышать уже некому?

— Тогда для того, кто произносит.

Май медленно вынула руку из кармана. На подушечке большого пальца светлела царапина, наверное, от старой эма. Она взяла один моти осторожно, будто хрупкий черепок.

— Я беру, но я не согласна. И не потому, что вы сказали что-то убедительное. Просто Такэо-сан старался.

Рэн улыбнулся, но не стал ловить её на этом. Май откусила кусок, стёрла с губы белую пыль крахмала и нахмурилась, будто Рэн был виноват в том, что моти оставляют следы.

— Слишком сладко.

— Самая мягкая похвала, которую я слышал за неделю.

Май вернула взгляд дороге.

— А ваша лёгкость иногда похожа на бегство.

Он хотел ответить — нашёл бы что-нибудь про право уйти. Но лавка Такэо всё ещё стояла за спиной, и там пожилой мужчина, наверное, убирал со стола вторую чашку. Поэтому Рэн только закрыл коробочку и пошёл рядом. Ветер принёс с холма несколько лепестков; один приклеился к ручке пакета и не поддался, когда Рэн попытался стряхнуть его.

— Оставьте, — сказала Май. — Он всё равно отвалится, когда высохнет.

Она пошла дальше. Рэн посмотрел на розовую точку на белой бумаге и не стал спорить.

Капли упали без предупреждения. Май решила, что с крыши сорвалась вода: одна капля стукнула по рукаву, другая — по переносице. Через несколько секунд улица потемнела, как бумага, на которую пролили тушь.

— Дождь, — сказал Рэн с таким видом, будто лично его заказал.

— Я заметила.

— У меня есть зонт.

— Поздравляю.

— Это было приглашение.

Май ускорила шаг.

— Мне недалеко.

— До мастерской двадцать минут вверх по холму.

— Значит, двадцать минут полезной дисциплины.

За её спиной щёлкнул механизм. Ткань зонта раскрылась с мягким хлопком, чёрный круг лёг на мостовую тенью, и дождь сразу зашумел по нему часто, нетерпеливо. Май не обернулась. Она не любила чужие зонты: под ними приходилось подстраивать шаг, держаться ближе, учитывать чужое плечо. Зонт превращал двоих в одну нелепую конструкцию, где трудно делать вид, что ты сам по себе.

— Вы сейчас принципиально мокнете? — спросил Рэн.

— Я сейчас иду.

— Очень независимо. И очень мокро.

Она сжала ремешок сумки. Лепестки липли к асфальту и колёсам велосипедов. Май свернула под навес автоматов, пропуская женщину с ребёнком под ярко-жёлтым зонтом. Ребёнок старался прикрыть мать; женщина смеялась. Май отвернулась слишком резко. Рэн остановился рядом; зонт закрывал только половину навеса.