Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 10)

— Я могу идти на расстоянии, — сказал он. — Буду держать зонт над вами издалека.

— Не надо.

— Поздно. Призрак художника с зонтом уже существует.

— Вы невыносимы.

— Зато сухой.

Май посмотрела на его левое плечо. Оно уже темнело от воды. Зонт был сдвинут не над ним, а в её сторону, хотя она всё ещё стояла под навесом.

— Вы мокнете.

— Это художественный приём.

— Это простуда.

— Тогда медицинский.

Она хотела сказать, чтобы он держал зонт ровно: обычная практичная фраза, никакой благодарности и никакой уступки. Но порыв ветра бросил дождь под навес, холодная вода попала ей за воротник, и Май непроизвольно шагнула к Рэну. Он не торжествовал — просто поднял руку выше, чтобы зонт не задевал её волосы.

— Вот так, — сказал он тихо.

— Это временно.

— У великих решений сначала такой статус.

Под зонтом места было мало: слева поток воды с навеса, справа плечо Рэна. Когда они двинулись вверх, шаги сразу сбились. Май пошла быстрее, Рэн — медленнее, зонт качнулся, и холодные капли брызнули ей на щёку.

— Вы не умеете ходить под зонтом.

— Я обычно делаю это один. У меня не было подготовки к парному жанру.

— Тогда держите прямо.

— Если буду держать прямо, вы намокнете.

— А сейчас мокнете вы.

— Я выше. Дождю до меня ближе.

Дождь стучал по зонту и металлическим ставням. Вода бежала вдоль бордюра, унося лепестки в ливнёвки. Где-то за домами звякнул трамвайный колокол, на мгновение похожий на фурин.

Плечо Рэна коснулось её плеча: мокрая ткань куртки, тепло под ней, живая близость. Рэн тоже заметил — Май почувствовала это по тому, как он на секунду перестал дышать ровно.

— Извините.

— Дорога узкая. Это не повод извиняться.

Они прошли ещё несколько шагов. Плечи снова соприкоснулись, и на этот раз никто ничего не сказал. Май смотрела вперёд, стараясь думать о мастерской и коробках с эма, но взгляд всё равно зацепился за его рукав. Рэн держал зонт так, что почти весь правый край прикрывал её, а волосы у виска уже прилипли к коже. Он делал вид, что ничего не происходит, и от этого Май стало раздражающе трудно злиться.

— Сдвиньте зонт на себя.

— Тогда вас заденет.

— Я не растворюсь.

— Проверять не будем. Вдруг вы редкий реставратор, который боится воды.

— Керамика воды не боится.

Она не ответила. У перехода загорелся красный. Под зонт забрался запах жареных каштанов и сладкого риса из пакета с моти. Май заметила, что пальцы Рэна побелели от холода, и забрала пакет.

— Это ограбление?

— У вас занята рука.

— Я справлялся.

— Плохо.

Он посмотрел на неё так, будто услышал больше, чем следовало. Загорелся зелёный. Май шагнула первой, Рэн пошёл рядом. Пакет с моти раскачивался у её колена, его свободная рука оказалась слишком близко к её руке, и Май держала пальцы неподвижно: если задеть его, дождь станет не погодой, а признанием.

На середине перехода порыв ветра ударил сбоку. Зонт вывернуло бы, если бы Рэн не удержал спицу. Май инстинктивно схватилась за его рукав; ткань была мокрой. Рэн посмотрел на её пальцы на своей куртке, потом на неё. Ничего не сказал. Май отпустила сразу, но след остался — не на ткани, на коже ладони.

— Скользко.

— Конечно.

— Я не…

— Знаю.

Это «знаю» прозвучало слишком мягко. Будто он понимал: ей нужно оставить себе выход, объяснение, слово вместо неловкого жеста.

У мастерской дождь стал тише. Май остановилась у двери и достала ключи: металлическое кольцо, потёртая бирка, ключ с красной кисточкой. Рэн не сразу убрал зонт. Пока она возилась с замком, он всё ещё держал его над ней, а сам стоял одним плечом под дождём.

— Вы можете зайти, — сказала она, открыв дверь и не оборачиваясь. — Высушить рукав.

Тишина за её спиной стала заметной.

— Это приглашение?

— Это профилактика простуды.

— Самая романтичная формулировка за всю историю зонтов.

Май повернулась. Он улыбался осторожно, будто боялся спугнуть её собственную неожиданную уступку.

— Не делайте из этого кадр.

— Поздно.

Её взгляд стал колючим. Рэн поднял свободную руку, сдаваясь.

— В голове. Только в голове.

Май хотела возразить, но с края зонта сорвалась капля и упала ему на нос. Рэн моргнул так удивлённо, что она не успела спрятать улыбку. Очень маленькую. Он увидел и, к его чести, сделал вид, что нет.

***

Рэн вернулся в комнату поздно: с мокрыми кедами, пакетом моти и ощущением, что дождь продолжает идти где-то внутри уха. Комната над магазином канцтоваров была узкой, временной и слишком светлой для ночной работы. На столе стояли стилусы, зарядки, забытая коробка лапши и планшет. За дешёвой занавеской Касуми расплывался в мокрых огнях.

Рэн поставил моти на стол. Один шарик остался в коробке — не тот, который Май сначала отказалась взять, и всё же он помнил слишком точно, как она держала сладость кончиками пальцев, стирала крахмал с губы и говорила: «слишком сладко».

Он снял куртку. Левый рукав был влажным насквозь. Рэн повесил её на спинку стула, но ткань потянула стул назад, и тот тихо стукнулся о стену.

— Драматично, — сказал Рэн пустой комнате.

Комната не оценила.

Он включил планшет. Рабочий файл вебтуна открылся на странице с Такэо: лавка, две чашки, старый зонт за прилавком. Линии были правильные, пауза — на месте. И всё равно кадр казался слишком аккуратным, будто чужая боль уже стала красивой сценой.

Он закрыл файл и открыл новый. Пустой холст вспыхнул белым. Рука знала движение раньше головы: сначала появилась линия зонта — чёрная дуга, чуть перекошенная ветром. Потом плечо, край плаща, прядь волос у щеки, улица под дождём.

— Нет.

Условие Май было простым: никаких рисунков с неё, никаких романтических кадров, никакого лица как материала. Рэн усмехнулся без веселья.