Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 12)

— Потому что, если ветка упадёт на ребёнка, ты не простишь мне молчания.

— Не прикрывайся мной.

— Я отвечаю за заключение.

Он говорил спокойно: будто уже оставил только то, что можно подписать и подшить.

— Дерево не становится менее опасным оттого, что его любят, — сказал отец.

Палочки в руках Май треснули. Одна половинка переломилась у основания, острый край впился в большой палец; на белом дереве выступила точка крови.

— Дай посмотрю.

— Не надо.

— Май, ты поранилась.

— Это не опасно.

Он замер. Она поняла, что сказала слишком много, но остановиться уже не могла. Слишком долго всё в ней держалось на аккуратности: подписанные коробки, чистые кисти, выверенные отказы.

— Ты всегда так, — тихо сказала она. — Сначала заключение. Потом решение. Потом объяснение, что иначе было нельзя.

— Мы говорим о дереве.

— Конечно. Мы всегда говорим о чём-то другом.

Он посмотрел внимательнее, без раздражения.

— Если ты хочешь спросить о матери, спроси.

Май коротко рассмеялась, и звук не имел отношения к смеху.

— За ужином? Между лапшой и сносом?

— Ты сама начала.

— Нет. Я продолжила. Начал ты давно.

Отец закрыл папку, аккуратно совместил края листов.

— Твоя мать не имеет отношения к состоянию дерева.

— Удобно, когда всё можно разделить.

— Не всё разделяется. Но и не всё можно смешивать.

Он провёл ладонью по лицу, и Май впервые заметила, что он постарел: не седина и не морщины, а линия плеч и молчание после её слов.

— Бабушка верила, что сакура хранит память.

— Твоя бабушка верила ещё и в то, что треснувшую чашку можно вернуть к жизни, если хватит терпения.

— И была права.

— Чашка не падает на людей во время шторма.

Май отодвинула миску. Бульон плеснулся о край.

— Значит, всё? Ты уже решил?

— Решит городской совет.

— По твоему заключению.

— По фактам.

— Факты тоже выбирают, как показать.

За окном порыв ветра сорвал с ветки россыпь лепестков; они осели у двери лапшичной, где их тут же размазала подошва вошедшего курьера.

— Я не хочу уничтожать память твоей бабушки, — сказал отец.

— Но уничтожишь.

— Я хочу, чтобы никто не пострадал.

— Ты умеешь сохранять растения, но не людей.

Отец медленно перевёл взгляд на неё. Май поднялась. Стул громко скрипнул по полу, несколько посетителей обернулись, и она ненавидела это почти так же, как серую папку: семейные трещины не должны были попадать под чужой свет.

— Я закончу таблички.

— Это не отменит решения.

— Я знаю.

— И не уезжай ночью одна. Дождь обещали после десяти.

Забота, сказанная тем же голосом, что и диагноз дерева, ударила неожиданно. Май сунула сломанную половинку палочек в карман пальто — как улику.

— Погоду ты умеешь предупреждать. Очень полезный навык.

Отец ничего не ответил.

***

Рэн стоял у входа с пакетом документов и понимал, что должен уйти. Сейчас. Но ноги оставались на месте.

Дверь лапшичной была приоткрыта: курьер не закрыл её до конца. Рэн держал под мышкой конверт с копиями разрешений и списком старых школьных фондов. Он собирался передать Май бумаги быстро, может быть, даже без шутки: после истории Ханы и Такэо шутки требовали осторожности.

Потом он услышал голос Май — негромкий, натянутый, как леска. Мужчина отвечал спокойно и устало. Рэн видел его у храма: ботаник Сиракава, консультант городского совета. Отец Май.

Рэн уже потянулся к двери, чтобы закрыть её и отойти. Чужие семейные разговоры не были материалом. Но фраза отца прозвучала чётко:

— Дерево не становится менее опасным оттого, что его любят.

Рэн замер. Так говорят люди, которые заранее приняли боль как побочный эффект правильного решения. Он отступил к стене, чтобы его не было видно из окна. Пакет документов тихо хрустнул под пальцами. Когда Май ответила, в её голосе уже не было привычной сухости.

— Ты всегда так. Сначала заключение. Потом решение. Потом объяснение, что иначе было нельзя.

Рэн закрыл глаза. У каждого человека есть лицо для мира и есть момент, когда это лицо снимают не для тебя. Он знал эту границу: сам годами улыбался до вопроса и переводил боль в композицию, потому что картинку легче контролировать, чем правду.

Через щель двери он видел кусок стола, серую папку, край миски и руку Май. Пальцы сильно сжимали палочки. Когда дерево треснуло, он сделал шаг вперёд и остановился. Что он скажет, если войдёт? «Не ссорьтесь»? «Я знаю, каково это — бояться, что тебя сотрут»? Непрошеное утешение всегда звучит как присвоение места рядом. Май его не звала.

Голос отца стал тише, слов Рэн не разобрал. Потом Май сказала:

— Ты умеешь сохранять растения, но не людей.

Фраза легла между ними как неровный скол. Не реплика для вебтуна, а то, что человек выбрасывает, когда больше не может держать.

Рэн опустил взгляд на пакет. Через прозрачную папку проступал синий штамп администрации: «Материалы по объекту храм Юки». Сакура уже стала объектом. Май, наверное, тоже всю жизнь пыталась стать чем-то удобным для описания: реставратор, внучка, дочь, человек, который уедет и не будет мешать чужим решениям.

Дверь открылась резко. Рэн отступил за выступ стены. Май вышла первой. Она не плакала; лицо было собранным, прямым. Такие лица трудно рисовать: если провести линию мягче, соврёшь; если жёстче, сделаешь карикатуру.

Она остановилась под вывеской, достала телефон и тут же убрала. Потом заметила кровь на пальце и прижала её к салфетке. Рэн стоял в тени у автомата с напитками и не дышал. Ему хотелось выйти, сказать хотя бы: «У тебя палец». Нет. «Я принёс документы». Ещё хуже. «Я не слышал». Самая большая ложь.

Май подняла голову. На секунду ему показалось, что она его заметила, но взгляд прошёл мимо: по мокрому асфальту, закрытым ставням соседней лавки, низким облакам над проводами. Потом она пошла к трамвайной линии быстро, как ходят люди, которые боятся замедлиться.