Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 11)

— Технически это исследование зонтов.

Он продолжил. Май на рисунке шла чуть впереди, будто даже под одним зонтом пыталась сохранить отдельный маршрут. Себя Рэн набросал только краем: рукав, плечо, кисть на ручке зонта.

Лицо Май далось не сразу. Он нарисовал подбородок, стёр. Нарисовал губы — слишком мягко, стёр. Попробовал сделать взгляд сухим, как на вокзале, но рука сама добавила сегодняшнюю усталость и ту почти-улыбку у двери мастерской.

— Нельзя, — сказал он тише.

Он выделил слой с лицом и нажал «очистить». Овал остался пустым. Странно, но без лица рисунок стал не хуже — нечестнее. Будто Рэн снова оставил человека узнаваемым настолько, чтобы чувствовать, и пустым настолько, чтобы не отвечать. Он отложил стилус, взял моти и надкусил. Сладкая фасоль показалась приторной. Он вспомнил, как Май сказала «Такэо-сан старался», и почему-то доел до конца.

За окном прошёл последний трамвай. Рэн снова взял стилус и вернул линию глаз — не полностью, только верхнее веко, угол, то напряжение, с которым Май смотрела вперёд, когда не хотела признавать, что заметила его мокрый рукав. Потом добавил маленькую складку у брови: упрямство, защита, трещина, которую не хотелось чинить без разрешения. Рисунок сразу стал живым.

Рэн долго смотрел на него, потом открыл панель сохранения. Пальцы сами набрали название файла: «Девушка, которая не верит в весну». Он прочитал строку и хмыкнул.

— Очень тонко, Амаги.

Можно было переименовать файл во что-нибудь профессиональное и скучное. Он выделил название, чтобы стереть, но не стёр. Файл сохранился.

Потом Рэн открыл настройки публикации. Черновик автоматически попал в папку проекта, рядом с кадрами лавки, школьных ворот, старой эма и руки Такэо над второй чашкой. Система предложила добавить рисунок в ближайшую серию: «Опубликовать с главой».

Кнопка светилась соблазнительно. Рэн знал, как сработает этот кадр: девушка под зонтом, чужое плечо под дождём, пакет моти как нелепое доказательство заботы. Читатели поймут. Кто-нибудь напишет: «Он уже влюбился». Кто-нибудь добавит: «Она тоже, просто упрямая».

Именно поэтому нельзя.

Рэн выключил публикацию. Кнопка погасла. Рисунок остался только в локальной папке, без зрителей, лайков и чужих догадок. Просто Май под зонтом. Просто линия глаз, которую он не смог стереть.

Он закрыл планшет, но не сразу убрал руку с крышки. В комнате было слишком тихо после дождя, лавки, шагов рядом и плеча, которое коснулось его плеча дважды. Телефон мигнул уведомлением. Рэн вздрогнул, будто его поймали.

Сообщение было от городского координатора: завтра утром встреча по материалам о сакуре, просьба принести первые наброски. Рэн перевёл взгляд на мокрую куртку, пакет с последним моти и окно, за которым храмовый холм тонул в темноте.

Он взял телефон, открыл чат с Май и набрал: «Вы добрались сухой?» Слишком заботливо. Стер. Набрал: «Пакет с моти вы унесли не весь. Это улика». Слишком шутливо. Стер. Набрал просто: «Завтра в храме в девять?» Безопасно, по-рабочему, равнодушно. Рэн отправил.

Ответ пришёл не сразу. За эти двадцать секунд он успел пожалеть, что написал, открыть планшет, не открыть файл, закрыть планшет и назвать себя идиотом без всякой художественной ценности.

Телефон мигнул.

«В девять. И держите зонт ровнее».

Рэн перечитал сообщение дважды. Потом ещё раз. Он улыбнулся так, что пришлось закрыть лицо рукой. За окном дождь стих, но с крыши всё ещё падали редкие капли, будто кто-то наверху не договорил последнюю фразу и теперь, опоздав, всё равно пытался попасть в нужное место.

Глава 6. Отец Май и решение о сносе

Лапшичная пряталась в переулке за административным кварталом, между аптекой и лавкой с батарейками. Внутри пахло бульоном, влажными куртками и чистящим средством; экран над стойкой делал лица посетителей плоскими и усталыми.

Май пришла на семь минут раньше. Отец уже сидел у окна: чашка зелёного чая, нетронутая миска лапши и серая папка. На воротнике рабочего пиджака темнела пыльца: он снова весь день ходил вокруг храма, измерял влажность, фотографировал трещины и превращал боль в пункт отчёта.

Она задержалась у стола на лишнюю секунду. Отец поднял глаза.

— Ты похудела.

— Зато ты начал с личного, — сказала Май, садясь напротив. — Прогресс.

Он не улыбнулся, только подвинул к ней меню, хотя заказ уже был сделан.

— Здесь по-прежнему хорошая лапша с водорослями.

— Я помню.

За стеклом люди шли с прозрачными зонтами. Дождя не было, но влажные лепестки уже прилипали к куполам. Официант поставил перед Май миску; пар поднялся и исчез между ними. Отец взял палочки, но есть не начал.

— Как мастерская?

— Стоит на месте.

— Я спрашивал не об этом.

— Тогда формулируй точнее.

Он выдохнул через нос. Май опустила взгляд к лапше: кружок зелёного лука медленно вращался у половинки яйца. Всё в миске было правильным, кроме причины их встречи.

— Я видел документы по переносу храмовых табличек, — сказал отец. — Настоятель передал тебе работу?

— Бабушка обещала. Я заканчиваю.

— Ты не обязана брать на себя всё, что она не успела.

Май усмехнулась.

— Странно слышать это от человека, который всю жизнь называл чужие корни зоной ответственности.

Отец отложил палочки. На пальцах темнели следы земли.

— Я пригласил тебя не спорить о бабушке.

— А о чём?

Он положил ладонь на серую папку. Май поняла ещё до шороха пластика, до листа с заголовком: «Заключение о состоянии старой сакуры храма Юки». Пар ударил ей в лицо, и вдруг стало тесно в собственном пальто.

— Нет.

— Ты ещё не прочитала.

— Мне не нужно читать, если ты принёс это на ужин.

Отец открыл папку. Внутри лежали фотографии ствола, схемы, таблицы, отметки красным. На одном снимке кора расходилась тёмной раной; на другом ветвь над каменной дорожкой была обведена пунктиром.

— Сердцевинная гниль продвинулась дальше, чем мы думали. — У основания ствола пустота. Несколько крупных ветвей держатся хуже, чем показывал прошлогодний осмотр. После цветения нагрузка изменится, но риск останется. Если будет сильный ветер…

— Весной всегда ветер.

— Именно.

Май смотрела на фотографии и видела бабушку с маленьким фурин, старые эма, Хану с её опоздавшей фразой и Рэна под дождём, сдвигающего зонт к ней так, будто это ничего не значило.

— Ты хочешь её срубить.

— Я рекомендую санитарное удаление аварийного дерева.

— Как удобно. Если сказать «санитарное удаление», это уже не звучит как убийство.

— Май.

— Что? Неправильный термин?

— Дерево не человек.

— Для тебя — да.

Отец выдержал паузу. В кухне кто-то уронил металлический половник, и Май вздрогнула раньше, чем успела приказать себе не реагировать.

— Для меня это объект живой природы с высокой культурной ценностью и критическим уровнем риска. Поэтому я делал повторные замеры. Поэтому спорил с советом, когда они хотели закрыть территорию ещё неделю назад.

— Благородно.

— Не делай вид, что я пришёл сюда с удовольствием.

Май сжала палочки. Дерево под пальцами было гладким, одноразовым и лёгким.

— Бабушка умерла меньше трёх месяцев назад. Мастерскую я ещё не разобрала. В храме лежат её таблички. В городе висят плакаты про последнее цветение. И теперь ты приносишь фотографии гнили, потому что так проще?